Кларк

Приближалось Рождество. Все говорило о предстоящем празднике, я же с радостью предвкушала поездку к своим родственникам, живущим в Дублине. Братец Генри часто писал мне, как дедушка Джеймс и его лучший друг Джерико усиленно ухлестывают за овдовевшей год назад Анне Уилсон, и та веселья ради морочит головы обоим. Я ухмылялась, представляя себе, как два старых алкоголика, один из которых прикован к инвалидной коляске, спорят из-за роковой красотки бальзаковского возраста. Ух, поскорее бы приехать в Дублин! Так и хочется посмотреть на их словесные перепалки, во время которых даже стены дома тряслись от хохота родственников. Очередную молнию с поля боевых действий я получила во время ленча, сидя за столиком у стены. Кроме меня, за ним сидели Лизандр, Кастиэль, Ирис и Розалия. Лизандр, как обычно, что-то стремительно писал в своем блокноте, Кастиэль смотрел какой-то клип, а девочки весело щебетали, обсуждая, кто как проведет праздник. Я помалкивала — не люблю обсуждать то, о чем сама понятия не имею. Я никогда не могла предугадать, как пройдет какой-нибудь праздник в кругу семьи Кларк. Но Розалия обратилась ко мне, и я, пожав плечами, ответила: — Если честно, то ничего определенного сказать не могу. — Это еще почему? — Да потому что еду в Ирландию, а как пройдет праздник в кругу ирландской семьи, предсказать невозможно, — объяснила я и сменила тему: — А вы? Какие у вас планы? Розалия ослепительно улыбнулась: — Я еду к родителям Лизандра. У меня чуть глаза из орбит не выпали. Ничоси! Лизандр встречается с Розой! Ну и ну! А я думала, он гордый волк-одиночка. Роза, заметив выражение моего лица, поспешила объяснить: — Нет, мы не встречаемся. Я встречаюсь с его братом. — Разве у тебя есть брат? — обратилась я к Эйнсворту. Он не ответил, — витал в облаках — и Ирис ответила за него: — Ты, что, не в курсе? Вся школа только и говорит, что Розалия Савен встречается с парнем на два года старше себя, — с иронией проговорила она. — Я не слежу за новостями, — огрызнулась я. — Как так? Пегги докапывалась до меня как раз на физике. — Ты же знаешь, что в ее присутствии я всегда отключаю микрофон. Розалия скорчила гримаску, и я невольно рассмеялась. То ли Розалия подрабатывает клоуном, то ли ее учил сам Джим Керри. У нее прекрасная мимика, которой даже братец Генри может позавидовать. — Ты хоть понимаешь, почему у тебя так мало друзей? — спросила она. — Нет, но я размышляю об этом еще с детского сада… — проговорила я и, посмотрев на окно, без всякого перехода добавила: — Снег пошел. Все, кроме Кастиэля, тут же посмотрели на улицу. Снегопад только начался, но дальше двух футов я ничего не могла разглядеть — так густо валили большие хлопья снега. На юге Франции редко увидишь такое зрелище, и, видимо, поэтому Лизандр так долго рассматривал снегопад — до самого звонка. Следующим уроком была литература, которую я всегда ждала с радостью, ибо о таком соседе по парте, как Лизандр, можно только мечтать, не говоря уже про учительницу. На этот раз мисс Бонневи, раздав всем тетради для развития речи, задала написать сочинение о любом литературном деятеле девятнадцатого века, затем ушла на педсовет. Я подумывала о Гюго, но, увидев, что о нем уже пишет Лизандр, выбрала Лермонтова, вспомнив, что недавно прочла «Героя нашего времени». И тут возникла знакомая всем фикрайтерам проблема — как назвать свой шедевр? Я металась между «Отринутым и одиноким» и «Героем нашего времени». Господи боже, до чего же все сложно! Берем помощь зала. — Лизандр, — прошептала я. Он повернул ко мне голову. — Что? — Помоги, пожалуйста. — С чем именно? — С названием. Я не могу выбрать нужное. — О ком ты пишешь? — О Лермонтове. — «Отринутый и одинокий»… — вдумчиво проговорил он, явно размышляя вслух. Я вытаращила глаза. Он, что, читает мои мысли? — Как это пришло тебе в голову? — ахнула я, и он, пожав плечами, сказал просто: — Не знаю. А что? — Ничего, — отмахнулась я и склонилась над тетрадью. Если у вас есть название, желание, мысль и растущие из нужного места руки, то накатать рассуждение на четыре страницы — дело плевое. Я с такой скоростью и проникновением выкладывала на письме свои мысли, что даже не замечала хода ручки по бумаге. Мир сузился до меня и голубой тетради в полосочку, я не успевала закончить с одной мыслью, как тут же появлялась другая. Приходилось работать на несколько фронтов, но я уже привыкла к этому — как-никак, три года фанфики пишу. Но вот, наконец, была поставлена последняя точка. Я отложила ручку в сторону и, откинувшись на спинку стула, похрустела пальцами. Ух, если бы я с такой же охотой дописала все свои висячие фанфики, была бы не жизнь, а сказка! Эйнсворт, тоже дописав сочинение, размял шею и обратился ко мне, кивнув на мою тетрадь: — Можно прочесть? — Если хочешь. Он взял тетрадь и, раскрыв, углубился в чтение, а я стала смотреть по сторонам. Мы справились быстрее всех, если, конечно, не брать в расчет Кастиэля, который вообще ничего не писал, лишь пялился в окно, сложив руки на груди. Амбер и Ли упорно пытались списать с Ирис, которая, помня их недавнюю выходку, не менее упорно закрывала тетрадь рукой. Розалия задумчиво терла переносицу — совсем как Эйнсворт. Голос Лизандра прозвучал как будто издалека: — Молодец, Кларк. Очень хорошо написано. — Правда? Спасибо.  Я заметила у него в волосах перышко и, не устояв перед соблазном, протянула руку: — Не двигайся. Господи боже! Какие у него волосы! Мягкие, шелковистые, — как раз то, что я люблю в людях. Мамочки, я уже влюбилась в этого мальчика. — О боже, — вырвалось у меня. — Что-то не так? — обеспокоенно спросил он. — Все так. Но, черт побери, Эйнсворт, у тебя невероятно приятные на ощупь волосы! Он улыбнулся, и я заметила, что у него улыбка совсем как у Миши Коллинза, — даже морщинки вокруг глаз те же. Пока я размышляла над этим сходством, Эйнсворт протянул руку и заправил одну из прядей моих волос за ухо, потом заметил, что мои волосы тоже очень мягки на ощупь. Ни мое сердечко, ни органы дыхания на это никак не отреагировали, а вот губы расплылись в улыбке. Прозвенел звонок, и ученики, радостно вздохнув, встали со своих мест и пошли сдавать работы. Я собралась следовать их примеру, но Лизандр, забрав у меня тетрадь, сказал: «Позволь мне» и сдал ее вместо меня. Надо же, как мило. Милости на этом не закончились: домой мы возвращались вместе. Лизандр шел к городской библиотеке, и мой дом находился как раз по пути. Снег все еще валил, и совсем скоро моя голова стала белой из-за снежинок. Стало трудно моргать — ресницы слепило. После физкультуры я совсем выбилась из сил и еле волокла ноги, уставшие от пятидесяти (или семидесяти?) приседаний. Лизандр мог бы идти быстрее, но, кажется, ему было приятнее идти рядом со мной. Мы молчали, но молчание было, если можно так выразиться, уютным: Лизандр принадлежал к типу людей, с которыми мне даже молчать хорошо. До моего дома оставалось пройти лишь квартал, когда Лизандр заметил: — А ведь такого снегопада здесь еще не было. Я улыбнулась: — В Ирландии такое тоже не часто встретишь. — Ты любишь там бывать, верно? — О да! Это моя родина. Как-нибудь загляни, не пожалеешь. Дедушка Джеймс угостит тебя отличным самогоном. Он усмехнулся: — Спасибо за приглашение, но я воздержусь. Я поскользнулась и чуть не упала, но Лизандр вовремя подхватил меня. Из кармана пальто выпал телефон. Штекер наушников выскочил из входа, и «Bohemian Rhapsody» осчастливила Эйнсворта своим звучанием. Я выругалась и, нагнувшись, подобрала телефон и наушники, собралась было снова вставить штекер, но Лизандр остановил меня: — Постой… это же Queen. — Ты знаешь эту песню? — радостно поинтересовалась я. — Да, конечно. Он начал подпевать, и, переполненная эмоциями, я последовала его примеру, как заметила одну странность. Лизандр стал совсем другим, когда подхватил: «Mama, ooh, didn't mean to make you cry…». С его лица спала обычная маска невозмутимости, он как будто выплескивал эмоции, которых, как мне раньше казалось, вообще не испытывал. Передо мной был совсем другой человек. Не скрытный Лизандр Эйнсворт, вечно теряющий свои вещи и витающий в облаках. Со мной шел какой-то незнакомец, поющий одну из своих любимых песен и явно забывший о существовании этого бренного мира. Только он и смысл, вложенный в строки песни. Я перестала петь и теперь только смотрела на Эйнсворта, зачарованно слушая его сильный, звучный голос, повторяющий с детства знакомые мне строки. Песни Queen мне пели вместо колыбельных, я знала эти строки с детства, а сейчас будто впервые услышала. До сегодняшнего дня я слышала эту песню в исполнении только трех человек: Фредди Меркьюри, мамино (отец рассказывал, что мама пела мне эту песню вместо колыбельной) и себя самой. Конечно же, мистер Меркьюри — это мистер Меркьюри, он великолепен; я пела «Богемскую рапсодию» с таким же чувством, с каким пела бы любую другую песню; мамино исполнение мне плохо запомнилось. Но Лизандр, кажется, выкладывался по полной, вкладывая в каждое слово частицу души. Это исполнение не было несколько машинальным, как у многих современных певцов. Эйнсворт пел, забыв обо всех окружающих, и его голос звучал невероятно живо и мощно, проникая в мою душу и потрясая ее самое. Когда Лизандр закончил, я восторженно захлопала в ладоши. — Я эту песню сейчас как будто впервые в жизни услышала. Ты очень мощно и проникновенно поешь, тебе многие певцы позавидуют. Он улыбнулся краешком рта. — Неужели тебе настолько понравилось, как я пою? — Думаешь, я бы стала врать? — ответила я вопросом на вопрос и, увидев, что мы уже у калитки в мой дворик, остановилась. — Вот и дом. Лизандр окинул взглядом удивительно ясных глаз сначала мой дом, потом небольшой садик и, наконец, ряды цветочных клумб. — Очень мило, — отметил он. — Полагаю, летом это место выглядит потрясающе. — Ты прав, но, на мой взгляд, лучше всего здесь весной. Спасибо, что проводил. Он пожал протянутую ему руку. — До завтра.

***

Люблю гулять по ночному городу, но только не когда из-за тумана дальше фута нифига не видно. Странное место этот Бунпарт! Днем снег валил, а ближе к вечеру туман клубится так, что на улицу страшно выйти. Прогуляться полторы мили мне все же пришлось: у моей классной руководительницы из старой школы был день рождения, и я не смогла отказаться от приглашения, хоть и не люблю, когда в одном месте собирается фигова туча народу. А у миссис Зальцбург в доме собралось не меньше пятидесяти человек! Ужасно, ужасно много ужасных людей. Этот ад скоро закончился, и я, отблагодарив хозяйку и приняв ее поцелуй в щечку, быстро оделась, потом побежала домой. У меня было два пути домой: первый и самый долгий — через дом престарелых, затем через наиболее старые улицы города и, наконец, через городской сквер. Второй, куда более короткий — через имевшие мрачную славу улицы, где не раз по утрам находили трупы. Мэри Кларк должна выбрать между этими двумя дорогами, как вы думаете, какой она пойдет? Конечно же, первой. Я быстро шагала по тротуарам, слушая музыку, и совсем не боясь, что на меня нападут. Кому нападать-то? Старичкам, которые едва на ногах держатся? Итак, я весело и с песней направлялась домой и уже миновала дом престарелых. Осталось пройти лишь улицу Роз, свернуть за переулок Святой Марии, миновать еще несколько улиц, и — вуаля! — я дома. Темнота меня не пугает, а уж если шагать в ней под AC/DC, то я вообще герой. Но геройский настрой и великолепное настроение тут же исчезло, когда мне на плечо легла чья-то тяжелая рука. Сердце екнуло, затем от страха забилось так, что незнакомец наверняка его слышал. Я обернулась, но свет от фонаря падал так, что лица незнакомца я не могла разглядеть, зато он мое — отлично. Однако мне все же удалось заметить, что у него густые усы и огромные очки с толстыми стеклами, и я даже вздохнула от облегчения, решив, что это просто недовольный громкостью моей музыки житель дома напротив. — Ох, сэр, вы меня напугали! Вам мешала моя музыка? Сейчас выключу. Мужчина не ответил, и я, вытащив телефон из кармана, убавила громкость музыки до минимума, затем улыбнулась и сказала: — Теперь все в порядке. Извините за беспокойство и спокойной ночи. Я хотела было развернуться, но мужчина задержал меня, грубо схватив за шиворот. На меня повеяло крепким запахом спирта. Вот черт. Я нарвалась на пьяного мужика посреди ночи. Класс! — Кто сказал, что я тебя отпущу? — прохрипел он. Блять. Это не взбешенный громкой музыкой пьяница. Это человек, который хочет сделать мне больно. Сердце снова екнуло, а под ложечкой стало сосать. В школе нам говорили, как постоять за себя, если на тебя напал маньяк. Я отлично помнила, что нужно делать, и уверяла себя и окружающих, что при случае не растеряюсь, а первым делом ударю обидчика коленом между ног, потом дам деру. Но сейчас, когда я смотрела в лицо того, кто хотел меня или убить, или, чего таить, изнасиловать, все боевые приемы мгновенно забылись. Не помню, о чем думала, но явно не о самообороне. Попробовала закричать, но он закрыл мне рот рукой и потащил в какой-то темный переулок. Прижал к стене и стал разрывать на мне пальто, только у него не получилось: застежка была замысловатая, я сама долго мучилась, прежде чем застегнуть пальто на все крючки. У меня с двумя свободными руками это занимало не меньше пяти минут, а сколько понадобилось ему, когда у него была свободна лишь одна рука? — Раздевайся, — приказал мужчина, устав возиться с многочисленными крючками. Я тупо помотала головой, за что получила удар по лицу. По губам потекло что-то теплое и липкое. Но удар возымел ободряющий эффект, только не в пользу насильника. Неужели я позволю этому пьяному ублюдку надругаться надо мной и лишить жизни? — Раздевайся. — Нет, — проблеяла я. Интересно, почему это у меня такой голос, когда решимость из меня так и прет? Вторая удар, на этот раз по скулам. — У тебя все равно нет шансов, так что не делай из меня зверя. Ирландская кровь забурлила во мне с такой силой, что на несколько мгновений страх уступил безудержной ярости, на какую ирландцы мастера. Я с глухим рычанием оттолкнула насильника от себя и проговорила: — Не будь так уверена, мерзкая сука. Когда он вновь прижал меня к стене своим тучным корпусом и на меня повеяло алкоголем, я ударила его коленом между ног, затем дала деру, осознавая, что потерянная секунда может стоить мне жизни и страх вновь захлестывает душу. Даже не страх — ужас, животный ужас перед изнасилованием и смертью в юном возрасте. Бежать, спасаться, просить о помощи! Я выбежала из переулка, слыша, как очкастый поднимается и, выкрикнув: «Проклятье!», следует за мной. Главное — бежать быстрее, иначе мне точно крышка. Но то ли он быстро бежал, то ли я чересчур медленно семенила ногами, раз очкастый не раз схватывал меня за ключицу. Я вырывалась, бежала дальше, падала и поднималась. Ободранные руки страшно болели, но я не чувствовала этого, охваченная паникой. Если честно, я даже не осознавала, куда бегу. Просто уносила ноги от того, кто хотел меня убить. Не знаю, сколько я так бежала. Просто в какой-то момент осознала, что уже нахожусь в том самом парке Святой Марии, в котором гуляла по ночам, а тот человек уже не преследует меня. От этого парка до моего дома — рукой подать. Но я не остановилась и потому с силой врезалась в кого-то очень высокого по сравнению со мной. Этот кто-то мгновение смотрел на меня, затем выдохнул: — Кларк? Лизандр! Господи боже, до чего же я рада его слышать! Как хорошо было встретить его спокойный взгляд, услышать мягкий голос после тех ужасных минут, когда я едва концы не отдала! Я закивала и, разрыдавшись, прижалась к нему, и Лизандр, явно растерявшись, все же неуверенно погладил меня по голове. — Боже мой, — проговорил он, и я впервые за месяц знакомства с ним услышала волнение в его голосе, — что с тобой? Я прорыдала, наверное, минут десять, прежде чем осознала, что Лизандр гладит меня по голове и негромко что-то говорит. Он уже не спрашивал, что со мной стряслось — он просто старался успокоить. Все-таки повезло мне, что встретила его, а не кого-то другого. Я отстранилась, и он все же спросил: — Что с тобой случилось? При других обстоятельствах я бы предпочла солгать или отшутиться, но сейчас, не в силах говорить что-либо, кроме правды, я рассказала Эйнсворту все, что могла — с запинками, с дрожью в голосе и слишком сильно переживая во время рассказа. Он слушал не перебивая и не двигаясь, но при свете фонаря я видела, как его глаза загораются таким огнем холодной ярости, что, если бы он смотрел так на меня, я бы предпочла ретироваться на четвереньках. — Где это произошло? — спросил он, когда я закончила. — Не знаю. Возможно, на улице Роз. Эйнсворт помолчал несколько секунд, затем взяв мои руки в свои, направил их на свет от фонаря, и только тут мы оба разглядели, насколько у меня ободраны руки. Ну… скажем так, когда меня в детстве потрепала псинка дядюшки Скотта, было и похуже. Не могу сказать, что раны были нестрашные, ибо это было не так: поверхность руки от кончиков пальцев до запястья больше походила на кровавое месиво из кусков кожи и чего-то красного. Лизандр долго смотрел на эту кашу, не говоря ни слова, потом перевел взгляд на меня. — Идем, — решительно сказал он и, не выпуская моей руки из своей, потянул за собой в направлении к выходу из парка. — Куда? — тупо поинтересовалась я. — Нужно обработать все это, — он указал на мои руки. — Нам нужно сделать все поскорее, твои родители будут переживать. — В травмпункт? — К Кастиэлю. До травмпункта долго идти. Я не стала сопротивляться. Открыв дверь, Кастиэль с удивлением посмотрел на мрачного Лизандра и заплаканную меня, потом в его глазах появились нехорошие огоньки. — Прошу прощения за столь поздний визит, но Кларк нужна наша помощь, — ровным голосом сказал Эйнсворт и потянул меня в дом. — У тебя есть аптечка? Кастиэль замялся, но все же ответил: — Эм… ну да, есть. А что с ней стряслось? Меня ее вид на слезу пробивает. — Объясню чуть позже. Куда идти? — В гостиную. Сейчас принесу аптечку. Лизандр провел меня в большую комнату, освещенную лишь пылающим в камине огнем. Я без слов и эмоций следовала за ним, глядя в пол. Единственное, что я ощущала в эти минуты — онемение и какой-то холод. Это определенно было лучше, чем истерика, и, наверное, поэтому я не стала пытаться преодолеть это состояние. Усадив меня на диван и приняв от Кастиэля аптечку, Лизандр нерешительно посмотрел на меня. — Прости, тебе будет больно. Он щедро плеснул на рану перекиси; от боли я дернулась и коротко вскрикнула. Лизандр робко посмотрел на меня, но, когда он заговорил со мной, его голос звучал вежливо и спокойно: — Я снова прошу прощения, но это необходимо, Мари. Помню, французский вариант моего имени мне не понравился, но я все же кивнула и запаслась терпением. Я заговорила лишь спустя полчаса, когда мы стояли перед домом Каса. Лизандр, держа меня за руку, негромким голосом объяснял Касу, что случилось; красноволосый слушал его, куря сигарету и время от времени строго прикрикивая на лающую в доме собаку: «Демон, заткнись!». Когда Эйнсворт закончил, Кастиэль обратился ко мне: — Ты разглядела этого мудака? — Нет. Помню только усы и очки, и что он полный высокий мужчина. — Не густо, — заметил он и затушил сигарету. — Моя помощь еще требуется? — Нет, спасибо. — Лизандр всмотрелся в мое лицо. — Мари, как ты? Ничего не болит? — Нет. — Как рука? — Пульсирует. — А как ты себя чувствуешь? — Холодно, — проговорила я, глядя вниз. — Я хочу домой. Я услышала тихий звук, словно кто-то провел чем-то мягким по ткани. А потом почувствовала, как теплая зеленая ткань бережно обматывается вокруг моей шеи, и поняла, что Лизандр Эйнсворт только что надел на меня свой шарф. Я подняла на Лизандра глаза, догадываясь, что смотрю на него, как потерянная. А он, поправив мне волосы, произнес: — Теперь он твой. Дарю. Так теплее? — Теплее. Словно желая ощутить эту заботу и желание поддержать, я коснулась шарфа. Да, тепло — от заботы почти незнакомого мне человека, который среди ночи побеспокоил лучшего друга, обработал жуткую рану, несмотря на то, что не переносит вида крови (это я узнала на биологии пару недель назад) и сейчас собирается проводить меня домой. Все это он сделал просто потому, что в нем нуждались — малознакомая одноклассница, которой просто не повезло. Взяв меня за руку, Лизандр еще раз извинился за поздний визит и, попрощавшись с другом, повел домой. Понимая мое состояние, он не пытался со мной заговорить и не догадался, что я беззвучно плачу.