Убежим?

Первая мысль, которая приходит Мари в голову: "что я здесь делаю?" Прекрасно понимая, насколько она не подходит этому месту, она будто читает в глазах подставных археологов - откуда здесь фотограф из бруклина и не хотелось бы увидеть свою рожу на первой полосе бруклинских газет. Мари усмехается и щёлкает фотоаппаратом, давая себе безмолвный обет - одеться в следующий раз в то же, в чём бегает по храмам, как и все они, или - хотя бы - снять галстук-бабочку, цветущую розой на шее. Мари не скрывает татуированные руки и смотрит сквозь прицел фотоаппарата, ища в толпе - сама себе в том не признаётся - знакомое лицо, знакомые лица, она в одиночку не ходит. Никогда. Мари, скрепя сердце, смотрит на часы и понимает, что опаздывает, но она не уйдёт, пока не получит свою маленькую награду. Сердце на секунду замирает, стоит краем глаза заметить высоко собранные тёмные волосы, пальцы дрожат, и Мари делает фото, лишь потом понимая, что обозналась. Здесь нет того, за чем она бежит уже не первый раз. Всё началось совсем не так, всё началось с письма в кристально белом конверте, с письма, намалёванного корявым подчерком, явно усталой рукой, письма с мольбой о помощи, от того, кому она отказать никак не могла. Франциск знал, что не могла. Франциск растил её, как родную, и каждый день приезжал от чёрта на куличиках, чтобы играть с трёх-пяти-восьмилетней Мари, ведь его сестра не смогла отказаться от помощи, хотя Франциска ненавидела всем сердцем - Мари так и не узнала, что они не поделили. Её дядя не любил об этом говорить. Франциск растил её, как родную, и каждое лето она жила в его квартире, где всё трещало по швам, но это место казалось ей лучшим на всей чёртовой планете. Франциск растил её, как родную, и именно ему она рассказывала обо всех своих переживаниях, у него на груди она рыдала после школьного бала, его обнимала не меньше десяти минут перед отъездом в Нью-Йорк, из-за чего чуть не опоздала на поезд. Именно Франциск научил её так быстро бегать. Мари любила его, и потому не могла отказать в помощи, когда узнала, что Франциск Монтойа загремел в тюрьму, и его готовы выпустить под честное слово - но только, если она соберёт нужную сумму. Сосчитав колличество нулей, Мари задумчиво потёрла бровь и десять дней искала новый материал для статьи. Потому что компромат на самого большого работодателя для "чёрных" археологов теперь ей пригодился бы для иных целей. Швырнув ему на стол копии снимков, Мари улыбнулась и попросила об услуге. Она спросила, даст ли он ей побегать. Так уж и вышло, что главным стимулом к вечному побегу для нёе стала любовь, тогда - платоническая, нежная, детская привязанность и взрослое уважение к Франциску, ставшему ей настоящим отцом и самым любимым дядюшкой на свете. Так уж вышло, что уже на втором забеге Мари, поправляя магниты, налепленные собственноручно на одежду, увидела бурые волосы, тогда ещё распущенные и белые руки, собирающие их в хвосты. Мари стоит у стенки и не собирается уходить без собственной маленькой награды. Она никуда не уйдёт, пока не увидит Карму. Они сталкивались ещё не раз, и Мари старается не думать о том, что почти каждый раз она сначала слышит её сладостные стоны и замирает, прячась за камнями полуразрушенного храма, невольно зажмуриваясь и закусывая губы, потому что от голоса Кармы у Мари щемит в груди, и она старается не думать о том, что в этом же зале, за соседней колонной Карма стонет и изгибается в чужих руках. Мари старется не думать, но у неё никогда не выходит. Она делает снимки, когда они выходят, уже одетые, из-за чёртовой колонны, и Мари не плачет, совсем не плачет, и губы до крови не закусывает, что вы. Мари вырезает ненавистное мужское лицо в фотошопе и крепит фотографию над рабочим столом. Она давно собрала нужную сумму, и дядюшка Франциск давно на свободе, она давно потонула в его тёплых объятиях и давно смешливо улыбнулась его глупым доспехам. Но она продолжает бежать и воровать старинные кубки и короны, лишь для того, чтобы нет-нет, да увидеть красную рубашку и длинные волосы, собранные в хвосты. Начальным стимулом к её бегу стала любовь, любовь же не даёт ей уйти, заставляет остаться, пусть даже колени разбиты в кровь, а татуированные руки всё крепче с каждым днём. Мари сама себе признаётся, что с Кармой ничего не выйдет, шепча по ночам обрезанной фотографии "я люблю тебя" и зарываясь с головой под одеяло. Мари, наконец, замечает красную рубашку, и лицо, знакомое ей уже до мелочей, оказывается под прицелом фотоаппарата. Мари проводит ладонью по выбритому виску и понимает, что опоздала на конференцию уже на полчаса. Ну, и плевать. Пусть даже её карьера окажется под угрозой, она уже не сможет остановиться.