abyssus abyssum invocat

— Юри, ты готов? — Конечно, мама. — Не заставляй меня и твоего отца стыдиться. Понял? — Да, мама. — Мы рассчитываем на тебя, сынок. Удачи. — До свидания, мама. Дверь захлопывается, и машина уезжает, оставив за собой лишь клубы пыли, сразу пачкая новую рубашку. Семнадцатилетний Юри, крепко сжимая в руках лямку сумки, оборачивается и встает лицом к воротам в два раза больше его. Юри видит их далеко не в первый и даже не во второй раз. Железная лоза, обвитая вокруг прутиков полукругом, из года в год остается прежней. Он вздыхает, понимая, что в этом месте придется провести еще год. Идеально подстриженная зеленая лужайка. Мраморные фонтаны, ровные каменные дорожки с дубовыми скамейками по бокам, высокие деревья — все это сад католической школы святого Архипа. Огромное здание в готическом стиле возвышается перед только прибывшими учениками во всем своем величии. Юри, на самом деле, безумно нравилась его школа. Он любил подсаживаться к ребятам художникам, рисующим фасад замка, его высокие декоративные остроконечные пинакли и большие окна. Замок — именно так ученики называют свою школу с высоко поднятой головой и ослепительной улыбкой на лице. Где ты учишься, мальчик? — спросит однажды старушка в розовом цветочном платье и белой шляпке. В самом прекрасном замке, мэм, — в католической школе святого Архипа. У нас красивый сад, большая церковь рядом и вкусный суп на обед, — ответит девятилетний ученик, которого отправили родители на обучение, чтобы вырастить в нем настоящего, успешного человека с чистыми мыслями и помыслами. Ведь церковь — это чистота души, а католическая школа обязательно вырастит из ребенка добропорядочного человека, который найдет себе хорошую работу и обзаведется любящей семьей. К церкви ведет небольшая дорожка из камня. Крыша покрыта разноцветной черепицей, стены украшены рельефным и скульптурным ажуром, а также большими статуями как внутри, так и снаружи. Скамейки внутри жесткие, а свет из витражей вовсе не кажется божественным, лишь докучливым и тусклым. Юри уныло бредет по коридорам, шаркает по деревянным лестницам в сторону своей комнаты, где провел большую часть своей жизни. Не дома. В комнатушке по размерам напоминающей каморку со своим единственным другом Пхичитом. Единственным, с кем можно было ночью под приглушенным светом лампы — чтобы не заметили — читать книжки, разговаривать обо всем на свете, играть в словесные и не только игры. Конечно, это запрещено. Каждый день после десяти часов, прочитав молитву перед сном, каждая голова должна лежать на подушке и мирно спать. Никто даже не поинтересуется, почему ты не спишь — сразу отправят на наказание или в кабинку пастора. Юри знает: никто не поинтересуется о причинах его бессонницы. Юри знает, но все равно выглядывает в окно и смотрит на яркую луну и звезды. Деревянная дверь приоткрыта, в темный коридор, украшенный портретами неизвестных людей, пробивается слабый свет. Юри заглядывает и видит друга, перебирающего аккуратно сложенные вещи. На стене висит чуть ли не сияющий крест, кровати идеально заправлены серыми покрывалами, а в воздухе летает привычная пыль. — Здравствуй, Пхичит, — кивает другу Юри и ставит сумку на кровать, от чего покрывало мнется. Он присаживается рядом со своей сумкой, думая, что разберет ее чуть позже. — Привет, — отвечает друг, отвлекаясь от своего занятия. Он грустно улыбается, когда поворачивается и смотрит на унылое лицо Юри. — Снова мы здесь, да? Как твое лето? — Как обычно, — пожимает плечами он. — Ездили на нашу речку, кушали жареную курицу. Ходили в церковь. — Не очень весело, — усмехается Пхичит. — Хотя мне тоже похвастаться нечем: все лето ремонтировали наш дом. Юри слегка улыбается и смотрит в окно. Пхичит никогда не винит его за молчание — Кацуки всегда витает в облаках, задумчиво жует губы и застревает на одной точке. Для Юри не существует звука, он — молчание. Громкое молчание. — Я скучал по школе, потому что здесь ты, — внезапно заговорил Юри, когда Пхичит уже давно вернулся к своему прежнему делу — раскладыванию вещей. В комнату вмещался лишь один шкаф, разделенный на отделы поровну: две полки принадлежали Юри, и две Пхичиту. Но обычно одна из них пустовала или была забита книгами и тетрадями. Юри всегда пожимал плечами, когда речь заходила об одежде. Школьная форма — белоснежная рубашка, красная ленточка, идеально выглаженные брюки и блестящие от чистоты туфли. Теплый кардиган на зиму. Свободная одежда — свитер или толстовка. Пижама всегда пряталась под подушкой. Юри искренне не понимал почему у многих шкаф ломится от переизбытка одежды. — Я скучал по Мистеру Джакометти и его урокам географии, саду с красными розами, — продолжал Юри, все еще глядя в окно. — Скучал по нашей церкви и проповедям Преподобного Арсения. Жду не дождусь, когда вновь пойдем туда. — Юри… Ты не знаешь? Пришлось оторваться от приятных мыслей и непонятливо глянуть на Пхичита, который тревожно сжимает в руках одну из своих рубашек. Его взгляд, обычно добрый и веселый, стал хмурым, что вовсе не свойственно такому солнечному человеку, который умудряется веселиться даже когда все ужасно. — Что? — Пастор Арсений умер в июле от сердечного приступа прямо у себя дома, — грустным голосом поведал Пхичит. — Какой кошмар! — ужаснулся Юри, прикрыв ладошками рот. Юри думает: как жаль. Но не чувствует ничего. — Это, конечно, не точно. Но так же ходят слухи, что теперь у нас новый пастор. Молодой парень. Кацуки удивленно вскидывает брови и лишь мычит. — Посмотрим, что скажет учитель. Не знаешь, вывесили уже расписание?

***

Ночью все демоны выходят наружу — так всегда твердили родители, учителя, священники. Но Юри не верил им, не верил в ангелов, охраняющих людские души. Юри кажется, он верит, потому что его заставляют верить. Он мечтает выйти на улицу, когда на лес наплывут сумерки, а на небе загорятся первые самые яркие звезды. Юри мечтает оказаться в объятьях ночной тишины и пустоты, ведь днем, даже если не прислушиваясь, летает шум и гам, мешающий думать. Ночью весь мир будто перестает существовать. Ночью действительно выходят демоны. Но не те, которые пожирают детей в их собственных кроватках. И не те, которые забирают души стариков. Не те, которые оскверняют молодых и даже не те, которые портят сны и заставляют вскакивать в холодном поту. Ночью выходят демоны, живущие в головах, вгрызающиеся в разум, не отпускающие до самого утра или до самой смерти. Заставляющие ворочаться в постели и мять подушку, скидывая одеяло на пол. Юри думает всю ночь: о вечно добром пасторе, умершем в собственном доме. Думает: разве Бог допустил бы это? Утром поют птицы, но Юри не радуется. В отличии от Пхичита, бодро спрыгнувшего с кровати и мельтешащего по комнате в поисках полотенца, Юри совсем не радуется, когда наступает утро, и друг начинает толкать его в плечо. — Просыпайся, Юри-и-и! Юри совсем не радуется, когда кто-либо растягивает его имя. Но нужно вставать и натягивать улыбку — как учила мама — чтобы все тридцать два блестели. И никто не спросит о ярких синяках под глазами, а если Пхичит поинтересуется, как спалось, Юри все равно ответит: «нормально». Все пуговицы должны быть застегнуты, а ленточка вокруг шеи повязана ровно и аккуратно. Брюки не должны сковывать движения, когда встаешь на колени, но и не должны сваливаться подобно мешку с картошкой, пока ходишь. На туфлях не может быть грязи — только свинюшки и невоспитанные мужланы имеют право ходить в грязи. Юри вовсе не такой. Юри прилежный ученик католической школы святого Архипа. Он старается ходить с прямой спиной и поднятым подбородком. Но не так, как это делают люди с высоким о себе мнением. Нет. Так, как это делают прилежные молодые люди из хороших, приличных семей. Его одноклассники шумные и иногда не самые честные, но каждое указание выполняют — никто не хочет лицом к лицу встретиться с самым строгим учителем или самим пастором, а затем подставить свои руки под кожаный ремень, что бьет сильно и больно. Раны остаются надолго и напоминают о себе и проступке ноющей болью. Мистер Джакометти, любимчик среди учеников, перебирает на столе стопку бумаг, когда в класс входит улыбающийся мужчина. Каждый, как по щелчку, затихает и воцаряется тишина. Множество пар глаз направлено на него — молодого мужчину с платиновыми волосами, выделяющимися голубыми глазами и жутко широкой улыбкой. На нем рубашка с пасторским воротничком, и Юри мимолетно думает, что он ему очень даже к лицу. — О, Преподобный Виктор, — резко вскакивает учитель и поворачивается к классу. — Как многие уже знают, нас покинул наш пастор Арсений. Давайте же помолимся за упокой его души! Пришлось сделать это — прочитать вызубренную молитву со сложенными ладошками, чтобы не получить наказание и показаться в глазах других грешником и неверующим. Юри не чувствует ничего, когда просит Господа простить его грехи. Даже этот странный Виктор убрал с лица свою пугающую улыбку. — Знакомьтесь, это наш новый пастор, — с улыбкой произносит учитель. Новый пастор кивает. — Зовите меня Преподобный Виктор, — ухмыляется он. Юри замечает взгляд голубых глаз на себе и чувствует, как быстро краснеют его щеки. Мистер Джакометти говорит, что Виктор — один из лучших, что он поможет каждому, кто почувствует себя погрязшим в грехе, и раздает бумажки с расписанием проповедей, обязательно добавляя, что каждый может затем исповедаться. Юри усмехается про себя, понимая, что добровольно никогда в кабинке не окажется. Как только дверь за ним закрывается, внутри Юри выдыхает от облегчения буквально все. Учитель задумчиво смотрит на дверь, а затем достает лежащую целое лето за шкафом пыльную карту мира. Говорит: «Отлично. Теперь поговорим о Западной Европе». Вся школа обсуждает нового проповедника, и Юри по непонятной для себя причине злится. «Все словно забыли про Преподобного Арсения. Помолились и все?» Хотя внутри все кричит: ты такой же, как они, Юри. В церковь приходят, когда хотят стать лучше, смыть свои грехи, очистить душу от грязи. В церковь приходят, чтобы стать ближе к Богу и, возможно, найти его там. Но Юри давно понял — это ошибка. Бога нет ни на дне винной бутылки, ни в церкви. Говорят, Бог живет внутри чистейших душ. — Не слишком ли он молод для пастора? Юри старается избегать чужих разговоров, тем более болтовни о Викторе. Зовите меня Преподобный Виктор. — Говорят, сейчас это хорошо. Молодым легче понимать молодых. Юри стремительно проходит мимо людей, зажимая в руках учебники. — Я боюсь ходить на его проповеди. Ты видел, как жутко он улыбается? Юри захлопывает дверь комнаты, прислоняясь к ней спиной, и закрывает глаза. Все нормально, ничего ужасного не случилось. Почему же по коже бегут мурашки от воспоминаний о насмехающемся взгляде нового пастора?

***

Он кричал каждую проповедь, буквально надрывался. Громкий голос эхом отталкивается от стен, гордый взгляд направлен на каждого. Он говорит: «вы все жалкие притворщики». Юри сжимается и ерзает на жесткой скамейке, боясь посмотреть на проповедника, кричащего о муках Ада. Юри знает, что он смотрит на него. Голос громкий и насмехающийся, но едва кто поймет это — едва кто поймет, что пастор на самом деле ненавидит всех, кто пришел на проповедь и притворяется верующим. Едва ли кто понял, что взгляд, полный ненависти, направлен на лжецов. Юри притворяется, что читает молитву, и пастор это замечает с усмешкой на губах. Юри чувствует себя грязным. И на следующий день, просыпаясь в своей кровати после двух часов сна, он чувствует себя грязным снова. Во сне он был в огне. Пхичит больше не толкает его в плечо со смехом, лишь стоит поодаль с грустной улыбкой и тихо, будто виновато, просит встать, чтобы успеть сходить в ванну и не опоздать на занятия. И после первого же урока, он сбегает обратно, падая на не заправленную кровать лицом в подушку. Расслабляет ленточку и расстегивает пару пуговиц на рубашке, затем открывает окно и вдыхает свежий воздух. Школа окружена лесом, Юри смотрит на верхушки деревьев и на слепящее глаза голубое небо. Этот вид открывается перед ним уже так много лет и, казалось, он наизусть знает куда ведет какая дорожка, где обычно сажают розовые кусты, в какой стороне есть дыра в заборе, к которой приходят девчонки из соседней школы Святой Елены. Две школы разделяет лишь еле видная тропинка через заросли елок. Юри тоскливо размышлял о прошлом, пока не услышал громкий, оглушающий хлопок двери. Перед ним стоит учитель математики. Его злобный взгляд, которого боится каждый, кто посещал его урок хоть раз, прожигает внутри тела дыру. Юри знает: он провинился, и его накажут. Юри не чувствует ничего. Просто скучающе смотрит в пол. — Кацуки, что-то случилось? — Да, — лжет он. — Что же? — Плохо себя чувствую, — вновь врет он, хоть и чувствует моральную тяжесть, мешающую сосредоточиться на какой-то определенной вещи. — Ты ужасный лжец, Юри, — грубым голосом говорит учитель, смерив ученика презрительным взглядом. — Так как это твое первое нарушение, в обязательном порядке заглянешь в исповедальню после проповеди Преподобного Виктора. — Но… — пытается возразить Юри. — Что? Хочешь более жесткое наказание? Он морщится, буквально чувствуя боль в районе запястья, и опускает голову. Отвечает: — Нет. — Тогда надеюсь увидеть тебя завтра на своем уроке, — самодовольно улыбается учитель, кидая последний взгляд на Юри. — И что за внешний вид? Ты не должен выглядеть как развратник. Живо приведи себя в порядок и иди на следующий урок! Дверь захлопывается, и Юри садится на кровать, закрывая лицо руками. Действительно, что с ним такое? Как он мог позволить отвратительным мыслям пробраться в свою голову? Возможно, исповедь действительно поможет ему, а новый пастор не такой и страшный, ведь он непредсказуемый вестник с чистейшей душой и помыслами. Рубашка должна быть застегнута на все пуговки, даже если воротник сильно сдавливает горло. Лента вокруг шеи должна быть завязана ровно и так же туго, чтобы чувствовать ее давление и не позволять себе лишнего. Спина ровная, походка сдержанная. Понял, Юри?

***

Новая оглушительная волна громкого голоса Преподобного Виктора обрушилась на сидящих с ровной спиной детей. Но на этот раз Юри смотрит прямо на него, прямо в яркие глаза цвета океана. Вслушивается в каждое слово и чувствует странное удовлетворение, когда Виктор — Преподобный Виктор — растерянно глядит на него в ответ, а голос становится громче, слова жестче и проповедь превращается во что-то неправильное. Во что-то грязное. — Мне нужно исповедаться, — хрипит Юри, когда ученики стали расходиться, а учитель математики кинул грозный взгляд на Юри, кивая на пастора. — Хорошо, — сдержано кивает проповедник и ведет его в кабинку. Юри вздыхает, теряя всю свою уверенность. — Я слушаю тебя. Сквозь узорчатую решетку виден его силуэт. — Меня мучает бессонница, а когда я засыпаю, мне снится один и тот же сон: мир в огне, я в огне, мои друзья и родные окутаны пламенем. Скажите, Преподобный Виктор, гнев — грех? — Грех, — отвечает он. — А ненависть? — Грех. — Тогда я тону в своих грехах. Повисает давящее молчание, затем непонятный скрип. Шторка открывается, и Виктор выходит к Юри. Тот напрягается и буквально прирастает к стулу, смотря на силуэт пастора. — Как тебя зовут? — лишь спрашивает он. — Юри Кацуки. — Юри, — повторяет так сладко, словно пробует имя на вкус. — Чудесно. Воротник ужасно сдавливает и натирает шею, но приходится терпеть. Юри изучает деревянный пол, старясь не показывать слабости и нежелание находиться в кабинке. — Посмотри на меня, — просит пастор, и он подчиняется, вновь встречаясь с ним взглядом. В нем усмешка. — Ты считаешь, что грешен больше любого, кто каждый день приходит сюда и просит Господа простить его? Ты считаешь, они чисты? Их души давно заплесневели, Юри Кацуки, их глаза полны гордости и поддельной веры. Они не понимают, что Бог не прощает, а наказывает. Он смеряет парня насмешливым взглядом и говорит вновь: — Ты не очистишься одной жалкой молитвой. Если тебе это действительно нужно, я помогу. — Действительно ли мне это нужно? — тихо переспрашивает Юри больше для себя, а затем вновь опускает взгляд. — Спасибо, Преподобный Виктор, я подумаю над этим. Он встает и выходит из кабинки, даже не посмотрев на пастора. Тот выходит следом, вставая на ступеньке и глядя тому в спину, прикрытую белой тканью идеально выглаженной рубашки. — Приходи почаще, Юри, ты мне понравился. Разве проповедники ведут себя так?

***

Так получалось. Странным образом Юри оказывался в исповедальне уж слишком часто, что пугало и бесило до невозможности. Казалось, он бывал в церкви и в компании Виктора чаще, чем у себя в комнате или на уроках. То каким-то волшебством упадет цветок с подоконника, и обвинят, конечно же, Юри, ведь зачем разбираться? То рубашка выбьется из брюк, и обвинят в неряшливости. То толкнет кто-то в столовой, и тарелка упадет на пол. Я не специально. Ложь. Виктор уже давно не водит его в исповедальню, которую не любит сам. Виктор любит зрительный контакт и свежий воздух. Лавочки как можно дальше от церкви. И проповеди его до сих пор громкие. А люди до сих пор не могут его услышать. Юри знает: Виктор какой-то неправильный. Их каблуки создают целую симфонию своим стуком по каменной дорожке. Их разговоры вовсе не похожи на разговоры пастора и мальчика, пришедшего на исповедь. Преподобный Виктор давно стал просто Виктором. — Люди даже не понимают, что искать Бога в церкви бесполезно. Люди никогда не поймут, что он смеется над ними и их глупыми поступками. Юри чувствует, как ему становится лучше после каждой встречи с ним. Юри знает: он неправильный проповедник. Но только эти исповеди идут на пользу. — Я наконец-то стал спать по ночам, — говорит Юри. — Мы истязаем себя мыслями о своих грехах и Аде. Никто так не понял, что грешен каждый. Юри останавливается перед розовым кустом и смотрит на цветы, пытаясь уловить их запах. Думает: сегодня чудесная погода, а цветы как обычно красивы. — Любишь розы? — улыбается Виктор, подходя ближе. — Тогда я совершу ужасный поступок для тебя. Его тонкие бледные пальцы осторожно подцепляют стебель и срывают цветок. Юри знает: так нельзя. — Это тебе, Юри. Виктор протягивает розу с нежно-розовыми лепестками, и Юри чувствует невыносимый трепет внутри, принимая ее. Солнечный свет слепит глаза и мешает посмотреть на его лицо, что, наверное, к лучшему. — Бог не накажет меня за нее, ведь я смог вызвать эту прекрасную улыбку на твоем лице.

***

— Юри-и-и, — зовет Пхичит, склонившись над кроватью. Кацуки морщится и смотрит на друга непонятливым взглядом. После занятий он обессиленно упал на кровать и уснул как только голова коснулась подушки. За окном сгущаются сумерки. Наступает прохладный вечер, ученики выходят на улицу насладиться ветерком и свежим воздухом. Кто-то гуляет по Замку, кто-то ужинает в столовой, кто-то группкой собирается в комнате, чтобы обсудить последние сплетни. Жизнь в школе, как и всегда, идет своим чередом — медленно и плавно. — Мы так редко разговариваем, пошли в библиотеку, — предлагает Пхичит. Он чуть ли не светится. Юри мычит, ворочается на кровати и быстро моргает, прогоняя сон и неприятные ощущения в глазах, но все же кивает. Радостный друг тянет его за руку к выходу, а Юри приходится пойти за ним, несмотря на свою помятую рубашку, растрепанные волосы и хаотично болтающуюся ленточку. Коридоры темные и пустые, как и библиотека. Редко кто ходит сюда, ведь многая литература в школе запрещена, а все остальное скучное и давно зачитанное. Юри заходит сюда редко, берет любую книгу, а затем сдает обратно, ни разу не открыв, чтобы взять новую и так же бесцельно бросить на полку. В конце года карточку смотрит мама, видит, что ее сынок постоянно читает духовно развивающие книги, хвалит и говорит: «ты вырастешь замечательным человеком». Правильным человеком. Пыльные полки и книги с ободранными корешками навевают лишь тоску, а идеальная тишина возвращают в голову противные навязчивые мысли, от которых Юри так сильно пытается избавиться вместе с пастором Виктором. Поэтому он берет книгу о каком-то мальчике-путешественнике и садится за огромный общий дубовый стол, чтобы заглушить свой же внутренний голос детской историей, которую, скорее всего, точно читал. Пхичит сидит напротив и листает книжки, и Юри искренне не понимает, зачем друг его позвал с собой. За компанию? Просто, чтобы посидеть? Может, он считает, что Юри скучно лежать в комнате? На соседний стул плюхается светловолосый парень помладше и кидает на стол книгу средней толщины, вздыхая. Юри лишь косо глянул, а затем вернулся к прочтению своей истории. Книжка детская, глупая и наивная. Юри думает: ну и бред. И продолжает читать. — Юрий, ты пойдешь завтра на проповедь к нашему любимому шизофренику? — подсаживается еще один парень, обращаясь к светловолосому. — Нет, конечно, — отмахивается тот. — Он меня бесит. А этот идиот математик даже не заметит, что меня нет. Юри кажется, по нему ударили молотком. — Вы про Преподобного Виктора? — влезает он, понимая, что это не закончится ничем хорошим. Пхичит сразу поднимает голову, отвлекаясь от книг. — Ну да, — отвечает светловолосый, поворачиваясь. — А что? Юри хочется защитить Виктора, но понимает, что это бесполезно. Бесполезно влезать туда, куда не просят, бесполезно переубедить людей, в которых не осталось ни частички чего-то хорошего, а лишь притворство. Бог не прощает. Бог наказывает. — Ничего… Просто не говорите так. Шизофрения — ужасная болезнь и вовсе не обзывательство. Разносится смех, от которого сотрясаются стены библиотеки. Юри тошнит. — А как его называть? — ехидно усмехается второй высокий парень, имени которого Юри не знает. — Преподобный Виктор? Да кто он вообще такой? Он просто какой-то шарлатан, пробравшийся в нашу святыню. В Юри кипит злость. — Да ладно тебе, — отзывается тот самый Юрий. — Это же тот самый чудак, который постоянно лажает и его отправляют на исповеди к пастору. Он ему мозги промыл своими бесовскими разговорчиками. Посмотри на него: растрепанный весь, непонятно как одетый. Юри сжимает кулаки и сдавливает зубы, но это не помогает нисколечки. Он резко встает, роняя стул за собой и твердым быстрым шагом выходит из библиотеки, почти сбивая на пороге в зал встревоженную библиотекаршу. Пхичит бежит следом, забывая о своих книжках. — Господи, что здесь произошло?

***

Юри стоит в кабинете, в котором витает противный запах одеколона. На стене, как и во всех помещениях, висит крест, который стыдит одним своим видом. За стеклянной дверцей комода стоит библия с позолоченными буковками и узорами. Мужчина в костюме не по размеру и сальными волосами стоит у огромного стола и укоризненно смотрит на него, а затем, брюзжа слюной, произносит: — До меня дошли известия, что некий Юри Кацуки оклеветал двух учеников нашей школы и проповедника, ведущего проповеди у старших. Затем поднял стул и пригрозил всех поубивать, — его голос так же противен, как и он сам. — Это правда? — Нет, — незамедлительно ответил Юри. — Грязная, грязная ложь, — цокает он. — Но… — И не стыдно тебе? — перебивает мужчина, глядя на него с жалостью. — Твои проделки зашли слишком далеко. Сегодня наш уважаемый пастор накажет тебя пятнадцатью ударами ремнем по рукам. Юри знает: злость не поможет. Но слезы все равно накатывают высокой волной. — Свободен. Юри выбегает в коридор, не в силах сдержать слезы. Юри знает: спорить бесполезно. Они никогда не отстанут от него. Они никогда не поверят ни единому слову. Он знает, знает, но никак не может смириться и принять. Он навсегда в цепких лапах лживых притворяющихся людишек, говорящих о прощении Господа и духовной чистоте.

***

— Ты готов? Слабый кивок. Пхичит печально смотрит на друга, медленно поднимающегося с кровати. Он старается держаться на ногах, стоять прямо, как и обычно. Рубашка идеально гладкая, застегнутая на все пуговки. Туго завязанная ленточка. Блестящие на солнце своей чистотой туфли. Идеальные по размеру брюки. Виктор в рубашке с пасторским воротничком глядит из-под платиновой челки тоскливым взглядом. Пхичит знает: он и Юри сильно сблизились. Пастор кивает ему и, приобняв Кацуки за плечи, выводит из комнаты. На улице вновь светит яркое солнце и витает запах недавно скошенной травы. Дорога к церкви никогда не казалось такой длинной, тяжелой и мучительной. — Они решили, что эффективней тебя бить в церкви. Идиоты, — выплюнул Виктор. — Чтобы Бог видел. У Юри затряслись ноги, когда он решился поднять глаза и заметил церковь, а сердце забилось с бешеной скоростью, когда они прошли через уже такую родную арку, означающую раньше быстротечность и конечность времени. — Они говорят, что Бог видит все, — усмехается Виктор, медленно шагая между деревянных скамеек. — Но считают, что церковь — нечто особенное. Почему-то сегодня здесь темнее, чем обычно, думает Юри. Он старается скрыть свою дрожь, но Виктор все видит и подходит ближе, хватая его за руки. Пальцы пастора холодные, но мягкие. Он бережно расстегивает пуговицы на рукавах рубашки, закатывает их к локтю и начинает поглаживать подушечками пальцев запястья Юри. Тот не мог скрыть свой страх. — Боишься, — прошептал Виктор. — Ты же не веришь им? — жалобно прохрипел Юри, вглядываясь в лицо пастора. — Я никогда бы не сказал ничего ужасного про тебя и других, я… — Юри, успокойся, — он перехватывает его за плечи и прижимает к себе. Тот утыкается носом в шею, прикрытую пасторским воротничком. — Конечно, я верю тебе. Не бойся. — Это так больно, Виктор, — скулит Юри, прижимаясь к мягкому телу как можно ближе. Тонкие пальцы поглаживают его плечи и волосы так невесомо и нежно, словно Юри фарфоровый и может разбиться. — Знаю, — шепчет он. — Тебе нужно просто потерпеть. Все закончится быстро. Если бы я мог, я бы не делал этого. Но мне придется. Виктор отходит в сторону и медленно бредет к скамейке в первом ряду, наклоняется и хватает небольшой кожаный ремень. Он вертит его в руках, а затем зовет к себе Юри. Тот подходит на ватных ногах и пытается привести дыхание в порядок. Лицо Виктора до ужаса спокойно. — Протяни руки перед собой, — говорит он. Юри слушается. Виктор прикрывает глаза и понижает голос. — Будешь считать. Они стоят за дверью и слушают. Юри сглатывает и кивает. Виктор замахивается и на запястья обрушивается первый удар, отдающийся невыносимой болью во всем теле. Юри шипит, закусывая губу, и произносит: — Раз. Виктор делает это снова, и боль становится сильнее. — Два. Лицо Виктора спокойно, хотя внутри все взрывается. Юри видит. — Три. Юри вспоминает мать. Ее вечно серьезное лицо. Ее строгий голос. Больно еще невыносимее. — Четыре. «Ты должен быть вежливым со всеми и опрятно одеваться». — Пять. На запястье появляются первые капельки крови. У Виктора дергается рука, а на лице — непонятные эмоции. Будто ему больно. — Шесть. «Люди не должны думать о нашей семье плохо, ты должен быть гордостью и примером для своих сверстников». — Семь. Слезы. Сдерживать слезы больше нет сил. Удары, чувство обманутости и несправедливости свалились тяжелым грузом, невыносимой болью. Соленые капельки скатываются по щекам водопадом, оставляя за собой мокрые дорожки на щеках. — Восемь. Он стоит еле-еле, покачиваясь и боясь посмотреть, во что превратились его запястья. Виктор после каждого удара шипит, но Юри не может посмотреть на его лицо. — Девять. «Не переживай, милый, над ним свершится Божий суд. То, что в тюрьму посадили невиновного не так и ужасно». — Десять. «Тебе нужно молиться перед сном и едой. Твои мысли должны быть чисты». — Одиннадцать. Больно. Очень больно. — Двенадцать. Сердце вот-вот пробьет ребра. Он молча принимает удары и чувствует, как кровь струйками стекает по рукам прямо на пол. — Тринадцать. Он слышит голос Виктора, но не понимает, что тот говорит. — Четырнадцать. Как же все надоело. Слезы давно перестали течь. — Пятнадцать. Виктор ловит его ослабшее тело. Шепчет: «все нормально, все нормально». Юри пытается избавиться от отвращения, когда чувствует, как кровь течет по ладоням. Как же громко, словно град, капли падают на пол. Он приходит в себя в незнакомой комнате, сидя на мягкой кровати. Стены серые и пустые, на тумбочке стоит полупустая бутылка воды и маленькие баночки, окна завешаны бежевыми потертыми занавесками. Перед ним на коленях сидит Виктор и бережно перевязывает запястья белоснежным бинтом. — Вот так, — мягко произносит он, завязывая кончики в маленький узелок. — Все хорошо. Ты такой чувствительный, Юри, я даже испугался. Юри смотрит на него пустым взглядом. — Сейчас больно? Он отрицательно мотает головой. — Отлично. Посиди или полежи здесь еще немного, я сейчас вернусь. Платиновая голова скрывается за дверью в, видимо, ванную, прихватив с собой бинт и баночки с тумбочки. Юри ложится на мягкую подушку и улавливает сильный цветочный запах Виктора, сразу понимая, что находится в его комнате. Юри чувствует себя настолько обессиленным, что даже не может размышлять. Лишь поворачивается на бок, вдыхая запах подушки, и закрывает глаза, надеясь уснуть и забыться хотя бы на несколько минут. Виктор выходит из ванной, когда Кацуки уже мирно посапывает, уткнувшись в подушку. Он смотрит на него с минуту, потом осматривает комнату и замечает капли крови на полу, от которых сразу же спешит избавиться. — Мой бедный Юри, — шепчет он, присев на пол и проведя пальцем по щеке, убирая спавшую на лицо челку. — Мне так жаль.

***

Юри боится даже выходить из комнаты. Пхичит старается успокоить, говорит, ничего подобного больше не случится, но тот не верит, закрывается ото всех, боится встрять в разговор и проходит мимо всего, что может упасть. Ноющая боль в запястьях невыносима. Ноющая боль внутри, где-то в районе сердца, еще невыносимей. Виктор находит Кацуки на улице, когда он пытается быстро добраться до левого корпуса. Пастор подходит непозволительно близко и шепчет: «жду тебя вечером», а затем скрывается за одним из огромных кустов, посаженных на территории школы. Юри признает: он скучал. В церкви пусто, когда он заходит туда. Из витражей льется разноцветный свет, шаги разносятся по помещению эхом. — Виктор? — с опаской зовет его Юри. Его голос звучит очень громко в пугающей тишине. Виктор выходит из небольшой комнатушки, проходит мимо амвона и садится прямо на кафедру, подзывая к себе жестом. Юри послушно подходит, его перехватывают за руку и сажают рядом. Он глупо моргает и смотрит на улыбающегося Виктора. — Что случилось? — Мне нужно было очень срочно с тобой поговорить, — произносит он. — На самом деле тема очень серьезная. Юри усаживается поудобнее, чувствуя себя очень неловко в таком месте. — Юри, ты знаешь о связи соулмейтов? — спрашивает Виктор, получая неуверенный кивок в ответ. — Знаю, конечно, но это большая редкость и многие давно забыли об этом. — Ты прав. Но у каждого есть родственная душа, а люди просто перестали ее искать, думая, что это невозможно. Но судьба все равно их сведет. — Наверное. Но почему мы говорим об этом? Виктор вздыхает и начинает расстегивать рукава своей черной рубашки. У Юри замирает дыхание. — Мои раны не такие сильные и не так сильно болят, — произносит Виктор, закатывая рукава. — Но они есть, и они появились именно тогда, когда я тебя… бил. Юри рассматривал небольшие ранки с замершим сердцем. Это казалось странным, нереальным, абсурдным. — Виктор… — он берет его запястья в свои руки, осторожно проводит по ранкам большими пальцами, чувствуя себя до странности спокойно. — Я не могу поверить. — Юри, — нежно произносит он, от чего замирает сердце. — Я понимаю, как это звучит для тебя. Но разве тебе не было хорошо со мной? Разве тебя не тянуло ко мне? Их пальцы переплетаются. Юри смущенно опускает взгляд. — Если только совсем немного. — Немного? — по-доброму ухмыляется пастор. — Ты уверен? Они встречаются взглядом. Юри изучает уже родные черты лица: линию скул, непослушную серебристую челку, вечную улыбку, яркие аквамариновые глаза и трепещущие реснички. Виктор немедля пододвигается ближе и накрывает его губы своими, вовлекая в нежный поцелуй. Юри, кажется, совсем забывает как дышать и сначала не двигается, позволяя Виктору делать с его губами все, что тот только хочет, но затем отвечает, стараясь не отставать. Стало невыносимо жарко, руки, которые все еще держит Виктор, горели вместе с лицом, шеей и всем телом. А затем он вспоминает, где находится. Резко, словно разразившая небо молния, он вскакивает с места и, кинув немного виноватый взгляд на удивленного Виктора, быстро спускается и бежит вдоль скамеек к двери, чтобы выбраться наружу. Юри знает: Виктор не побежит следом. Но все равно добирается до огромных кустов, чтобы осесть на землю и привести в порядок дыхание. Что это сейчас было? Он касается пальцами губ, до сих пор чувствуя поцелуй на них. Он облизывает их, но ощущение не исчезает. А только хочет ли он, чтобы оно исчезло? Лицо горит, словно окунули в кислоту. Сердце бьется как сумасшедшее. Соулмейт. Юри давно перестал верить в это. Мама говорила, это сказки для детишек и, если раньше судьба создавала для тебя идеального человека, сейчас это давно не работает. Но у Виктора были раны. Может, он сам их себе поставил? Безумие. Юри кажется, он больше не может никому доверять, но другая часть кричит, что Виктор говорит правду. В то же время, он размышляет: всю жизнь он находит на своем теле ранки и не может понять, откуда они взялись. И такое происходит у всех. Ты можешь проснуться и заметить на своей руке огромный порез, которого не было еще вчера, когда ты мылся и чистил зубы. Юри безысходно вздыхает. Может, ему можно верить?

***

Юри привык не спать по ночам, но просыпаться — нет. Вот только на этот раз его нагло трясли за плечо, и он был уверен, что сейчас далеко не утро и вставать на уроки не нужно. — Пхичит, иди спи, — ворчит он, но затем чувствует, как кто-то оставляет невесомый поцелуй на его щеке. Повернувшись на спину, он видит знакомый силуэт и лицо, освещенное легким светом полной луны. Он вновь улыбается своей ослепительной улыбкой. — Тише, не разбуди своего друга, — приложив указательный палец к губам, шепчет Виктор. — Вставай. — Что ты здесь делаешь? — удивленно спрашивает Юри, садясь на кровати. Виктор хихикает, глядя на его растрепанные волосы и сонное личико. — Пошли гулять! — Что? Виктор, сейчас ночь! — И что? Ты говорил, что мечтаешь погулять под луной и звездами. Я хочу исполнить твое желание. Юри уже надоедает так часто краснеть из-за него. — Но это запрещено. Если меня увидят, то опять накажут. — Не переживай, со мной можно. Юри недоверчиво покосился на него, но все же поднялся с кровати, пытаясь в темноте найти свои штаны и свитер. Шикнув «отвернись», он стянул и натянул одежду, спрятав пижаму под подушку, а затем Виктор схватил его под руку и повел вон из комнаты по жутким коридорам без света. Они и днем кажутся устрашающими, а сейчас не покидает чувство, будто из-за угла выскочит какая-нибудь нежить. Виктор под боком успокаивал совсем немного. Улица их встретила свежим прохладным ветром, от которого Юри поежился и крепче сжал руку Виктора. Тот повел его по одной из дорожек, освещенной светом луны. Пока они шли в непонятном направлении, Юри заметил, что Виктор больше не в своей официальной одежде и понял, что никогда не видел его в чем-то другом. Он никогда не расставался со своими рубашками с пасторским воротничком, а сейчас на нем серая футболка и кожаная куртка. Он выглядит обычным, простым парнем. Вовсе не проповедником. — Я помню, ты говорил, что любишь танцевать? — заговорил Виктор. — Да, — слабо кивнул Юри. — Но мама считает, что балет — для девчонок и вообще глупое занятие, которое не принесет мне ничего, кроме разочарования. Виктор остановился, шаркнув ботинками. Затем он схватил его за талию и закружил, вызывая смешок. — Давай танцевать, — тихо предлагает Виктор. У обоих в головах своя музыка, но движутся они, сминая газон, плавно и грациозно, синхронно и медленно. Юри чувствует жар его тела и прижимается ближе, поглаживает плечи и шею, оставляя легкие поцелуи. Чувствует, что нет ничего правильнее этого момента. Чувствует, что нет ничего правильнее чувств, которые он испытывает. Нет ничего правильнее ласковых пальцев на его талии. Нет ничего правильнее огня в их телах и быстрого сердцебиения. Их ночной танец под сводами звезд — самое настоящее и искреннее во всем мире. Их медленная прогулка, смешки, улыбки — самое правильное на территории всей этой школы. И нет ничего более настоящего, чем ранка на кончике пальцев у обоих после того, как Юри укололся о шип розы. Виктор целует его так, что Юри умудряется забыть как правильно дышать. Юри знает: ничто не может разорвать веревки, связывающие их тела.