abyssus abyssum invocat

Иногда Виктор ведет себя крайне… странно. Его проповеди все еще громкие и уничтожающие. Он все еще вещает о всемирном потопе, страшном суде и муках Ада. Преподобный Виктор не меняется, но Виктор, принадлежащий Юри Кацуки — самый непонятный человек на всем только свете. Юри молчит. Юри молчит, когда взгляд возлюбленного становится холодным, а голос грубым. Юри молчит, когда с губ, которые он так сильно любит целовать, слетают не самые лестные слова и фразы. Юри молчит, когда его вжимают в стенку с такой силой, что из легких выбивает воздух. Юри молчит, когда на шее у обоих появляются засосы, которые невозможно скрыть ни одним воротником. Юри молчит, потому что знает: утром (если сможет пробраться незамеченным) Виктор разбудит его поцелуем, а днем, на большой перемене, потащит в сад обниматься и смотреть на цветы. Юри молчит, ведь знает: Виктор принесет самый теплый плед, если почувствует, что ему холодно. Юри старается не реагировать на настораживающие перемены настроения его соулмейта. Юри отворачивается и убегает, говоря, что пора уходить. Он не может сказать Виктору, что тот ведет себя странно, ведь, по сути, ничего не изменилось. Просто у него бывают яркие вспышки… агрессии. Теперь Виктор везде. Он врывается в мысли Юри постоянно: когда он сидит на уроке и записывает за учителем, не вникая в смысл слов; когда молится и читает. Юри ворочается без сна, пытаясь унять быстрое сердцебиение и боль в запястьях, которая иногда заявляет о себе ноющими вибрациями. Перед глазами стояло ужасающе спокойное лицо Виктора, который замахивается для удара. Он становится холодным и неконтролируемым довольно часто. Юри говорит Пхичиту, что все хорошо, нормально, в порядке, когда тот спрашивает. Юри старается скрыть усталость за натянутой улыбкой и старается исправно ходить на занятия, на обед, в церковь. Его рубашка застегнута на все пуговицы, ленточка завязана в аккуратный бант, а спина прямая. Он правда старается держаться. Виктору нравится игриво тянуть за край ленточки и наблюдать, как плавно она съезжает с шеи. Виктору нравится осторожно расстегивать пуговки, боясь оторвать их вовсе, ведь Юри расстроится, если рубашка будет испорчена. Виктору нравится наблюдать за легкостью и облегченным вздохом, когда воротник перестает давить на шею. Ему нравится касаться нежной кожи губами, легонько ее засасывать, оставлять следы, которых Юри потом мило смущается. Но если Юри говорит «нет», Виктор сразу отступает. В церкви всегда витает напряжение. Лица людей выражают непонятную усталость и серьезность. Виктору хочется их всех испепелить. Юри всегда сидит в первом ряду на проповеди и видит лицо возлюбленного, пытающегося донести свои слова до учеников католической школы святого Архипа, которая на самом деле кажется ему клеткой с зомбированными крысами. Они притворяются заинтересованными, но лица выражают лишь скуку. Они не глядят на проповедника, а лишь сквозь. Читая молитвы, весь смысл проходит мимо, а исповеди вовсе не искренны. Выходят с улыбками и уверенные, что их грехи прощены. Виктору начинает надоедать. Быть пастором намного скучнее, чем он думал. Давно бы ушел, но его хрупкого мальчика, — внезапно найденную родственную душу, нужно держать рядом и не давать окончательно сойти с ума в этом зверинце. Виктор сходил с ума рядом с Юри. После проповеди он тащит его в исповедальню и резко толкает к стенке, сразу же прижимаясь всем телом. Юри дрожит, пугливо стоит и позволяет Виктору целовать его, кусать, блуждать руками по телу. Рубашка выбилась из брюк, а ленточка оказывается сорвана с шеи резким движением. — В… Виктор, — скулит Юри ему в губы. Ловит взгляд — безумный, холодный, тот самый. Движения Виктора грубые и отдаются болью в теле. Юри старается оттолкнуть его, но оказывается прижатым к стенке еще сильнее — к стенке исповедальни, в церкви, в святыне. Юри чувствует себя грязным вновь, спустя большое количество времени. — Виктор, прекрати, — умоляет он, но просьба глушится стоном от болезненного укуса в шею. Юри морщится, но Виктор даже не замечает и не слышит, продолжая терзать его, стягивать рубашку, впиваться ногтями в кожу, оставляя отметины-полумесяцы и раны обоим, кусать губы до крови, слизывая как и кровь Юри, так и свою. Юри впервые страшно находиться в сильной хватке Виктора, и он старается не плакать, не кричать и не вырываться — лишь сильно сжимает пальцами его плечи. — Пожалуйста, — жалобно скулит Юри. — Хватит. Но Виктор лишь опускает руки ниже, проводя по талии и чувствуя под ладонями горячую кожу, очерчивает пальцами пуговку брюк, намереваясь их расстегнуть. И в этот момент Юри не чувствует ничего, кроме ярости, отталкивая Виктора со всей силы. Тот пошатывается, и из легких будто выбивают весь воздух. Он поднимает взгляд на раскрасневшегося от злости Юри и еле слышно проговаривает: — Что произошло? Юри считает — раз. Юри считает — два. Три. — Да что с тобой такое? — кричит он. Виктор молчит, не находя ответ. Крик Юри проходится по сердцу ножом, все эмоции и чувства живо вернулись вместе с переживаниями и виной. — Юри… — Не подходи ко мне, — твердо говорит он. — Даже не смей. Виктор стоит на месте, боясь пошевелиться. Юри дрожащими руками застегивает рубашку, поднимает с пола ленточку и криво завязывает вокруг шеи, мечтая уйти как можно быстрее. Он кидает последний взгляд на растерянного пастора и уходит, громко хлопая дверью. Давящий звон разносится по всей церкви и еще очень долго стоит в голове Виктора. Юри не может унять сердцебиение и бешеный, словно водопад, поток мыслей и картинок — отрывков того, что произошло в церкви. Лицо Виктора — серьезное. Взгляд Виктора — холодный и пустой. Руки, ледяные, крепко держат, сжимают, а спиной ощущается холод стенки. Юри не противно, просто страшно. Виктор запросто может переступить черту, если уже не переступил.

***

В маленькой комнатке совсем стало темно. Смех давно сдуло вместе с ветром, как и улыбки. Вечное напряжение повисло еще одним грузом, с которым тяжело справиться. — Что с тобой, Юри? — спрашивает Пхичит снова, зная, что друг не ответит. В его руках старая рваная книга. Он прав. Юри безумно жаль за свое слишком плохое состояние, за вечную фальшивую улыбку, вялость и нежелание разговаривать. Юри безумно жаль, ведь рассказать о Викторе своему лучшему другу — слишком большой риск. И дело даже не в доверии. — Может… тебе нужен врач? Юри усмехается. Врач? Он не болен. Школа закончится, утешает себя Юри, все пройдет, и мы больше никогда не увидимся. Улыбается: — Я обязательно все решу сам. Что ты читаешь? И этой же ночью Юри вновь ворочается без сна с невероятно сильным желанием оказаться в объятьях Виктора, по которому он успел безумно соскучиться до боли во всем теле. Каждая клеточка требует Виктора, но сложно признать, что на него страшно даже посмотреть: после проповеди Юри сразу вскакивает с последней скамейки, растворяясь в толпе; после уроков запирается в комнате, а в столовой вовсе почти не бывает и ничего не ест. И все почему? Страшно. Страшно признать, что он боится своего соулмейта, но при этом понимает: так нельзя. Дверь тихонько скрипнула, и Юри зажмурился. Глухие шаги последовали прямо в его сторону, затем кровать прогнулась под чужим весом. Теплая рука опустилась на голову Юри, и пальчики стали ласково играться с непослушными черными волосами. Он осмелился открыть глаза и встретился с нежным взглядом небесных глаз и, кажется, совсем забыл о переживаниях, которые их обладатель ему доставил. — Позволь мне поговорить с тобой, — шепчет он. Юри берет всю волю в кулак и шипит: — Уходи. — Юри, просто выслушай меня. Ему хочется прогнать пастора и забыть обо всем, может, навсегда, но понимает: не сможет. Он так соскучился по нему за эти дни, что же будет дальше? Поэтому позволяет Виктору потянуть себя по темным коридорам, освещенным лишь светом уличных фонарей и луны, прямо в пижаме и мягких тапочках. Виктор сжимает его руку, поглаживая пальцем ладонь, и это до жути приятно и мило, словно того Виктора не существовало никогда, словно Виктор всегда был тем, кто срывает для своего возлюбленного розы и кружит с ним под лунным светом, говоря, что он особенный. — Ты, скорее всего, подумаешь, что это безумие. Комната пастора не изменилась: все те же серые стены, разваливающийся шкаф с лакированными дверцами, пустая пыльная тумбочка, аккуратно заправленная кровать. Он вообще спит? — Я хочу извиниться, — вздыхает Виктор. — Я вел себя ужасно, и мне нет оправдания, но… есть то, о чем я не рассказывал. И ты должен знать. Юри насторожился. Виктор серьезен, но эмоции с его лица не пропадают: выглядит замученным и виноватым. Юри присел на кровать, а он продолжил мяться на месте чуть поодаль, словно боясь приближаться. Ощущение, что прошел час, но на деле — несколько секунд, прежде чем Виктор заговорил: — Мне не хочется делать тебе больно. Я рос совершенно обычным мальчиком, ходил в церковь, слушался родителей, меня тоже били по рукам — я знаю, каково это. Юри чувствует эту боль снова, а картинки уже, казалось бы, давних событий до сих пор проносятся яркими искрами. — Мне было лет двенадцать, когда убили мою мать. Тогда я понял, что сказки про Бога — самый настоящий бред. Я отрекся от церкви, — тяжелый вздох. — Я не до конца понимаю, что это… но во мне что-то живет. Что-то могущественное, и оно может брать под контроль мое тело. Юри недоверчиво глядит на него, и Виктор замечает тот самый взгляд, которого боялся: «ты сумасшедший». — Мне жаль, — все, что сказал Юри перед тем, как подойти к нему, чтобы обнять. Так просто? — Ты мне веришь? — жалобно спросил Виктор. — Верю. — Врешь. Он схватил его за плечи, отстраняя от себя. Виктор вглядывается в его лицо. В глазах немая мольба. Казалось, Юри безрезультатно борется со своими эмоциями и желаниями. — Виктор… — Внутри меня демон, которого я не могу контролировать. С ним невозможно бороться. Юри печально опускает взгляд и рассматривает их ноги, все еще чувствуя пальцы на своих плечах. — Отпусти, — тихо просит он. Виктор не двигается. — Ты все еще думаешь, что я лгу? — Как мне доверять тебе? — спрашивает Юри, решаясь поднять взгляд. Виктор выглядит до боли печальным. Юри знает: никогда не получится уйти. — Мне незачем врать, — слабо улыбается Виктор. Юри не хочется, чтобы Виктор разжимал пальцы и отпускал его. Он хватает запястья, поглаживает пальцами шрамы и нежную кожу, пытаясь успокоить и себя и Виктора. — Я боюсь. — Мне очень жаль, — шепчет пастор. Пастор ли? Время будто остановилось на несколько часов — минутная стрелка застыла на месте, как и их сердца. — Я люблю тебя, — говорит Виктор спустя целую вечность. Юри опускает руки, те вяло свисают вдоль тела. Старается уловить эмоции Виктора, смотрящего в сторону на стену или шкаф. Он печален? Ему стыдно? Что ты чувствуешь, Виктор? Юри не знает. — Я тоже люблю тебя, — шепчет он, прикрывая глаза. Виктор резко поворачивает голову, но Юри дергает плечами, небрежно сбрасывая теплые ладони. — Но я не могу больше находиться рядом с тобой. Ложь. Он неуверенно обходит пораженного Виктора, в глубине души надеясь, что его схватят за руку и остановят, шагает в сторону двери, стараясь скрыть дрожь во всем теле — от страха или чего-то еще непонятного — и спиной чувствуя прожигающий насквозь взгляд голубых глаз. Интересно, Виктор тоже чувствует эту физическую боль в сердце? — Ты уходишь? Юри в последний раз виновато оглядывается на подавленное лицо соулмейта перед тем, как закрыть дверь и раствориться в темноте коридора. Брести по нему, задыхаясь от усталости и эмоций. Но что-то было не так в глазах Виктора. Они сверкнули?

***

ты уходишь? Вопрос эхом и болью отзывается в голове, почти доходит до сердца, заставляя его биться сильнее, отбивается от ребер глухими стуками. Мелодичный голос Виктора никогда не причинял столько дискомфорта, никогда не заставлял так сильно сжимать кулаки и кусать от волнения губы. я никогда не уйду. Но он так и не смог сказать таких простых слов. На холодных стенах висят портреты людей, чьи взгляды заставляют некомфортно сжиматься. Наверное, они прожили длинные и короткие жизни, полные черед странных событий. Что это был за блеск в глазах Виктора? Показалось? Виктор странный. Или Юри? Демон. Тот, кто наводит страх и сотрясает стены своим смехом? Тот, перед кем все падают на колени от боли? Тот, кто виноват и сжигает провинившихся? Тот, на кого не действуют кресты на стенах и молитвы. Юри шипит, почувствовав острую боль в руке. Вдоль ладони образовалась глубокая рана без крови. Виктор. Что случилось? Он разворачивается, чтобы вернуться, но одергивает себя. Все в порядке. Рана стянулась быстро — вместо глубокого пореза осталась лишь маленькая розовая полосочка, которая вовсе не болела. Думает: будь в порядке, Виктор. Бесшумно крадется в свою комнату, трясясь от ночного холода. Думает: нет, не ухожу. Вернусь. Виктор выглядел искренним, а его прикосновения нежными и заботливыми, как обычно. Он и был обычным, но Юри испугался, что вновь обретет свой жестокий облик. Может, Виктор — наказание за его грехи? Сердце сжимается. Он не может быть наказанием больше, чем поощрением.

***

Это было в мае. Тогда, когда почки давно распустились, но солнце еще по-летнему не грело. Вдоль каменных дорожек ученики рассаживали новые кустики. Трава уже сочно-зеленого цвета, вокруг желтых одуванчиков кружат шмели, а кроны деревьев стремительно зеленеют, становясь пышными облачками, если глядеть сверху, чем и занимается Юри уж слишком часто. Школа заканчивается. Как бы не было радостно, толика грусти все равно имела место быть — куда без нее? Юри здесь вырос. Какой бы жизнь была, учись он в обычной школе? Наверное, более беззаботной. Он не стал бы куклой в руках мамы, учителей, священников. Не молился бы перед едой, перед сном, да и вовсе не открывал бы библию, наверное, никогда. Не застегивал бы все пуговицы на рубашке, не завязывал бы каждое утро красную ленту вокруг шеи. Никогда бы не знал боли в запястьях, когда со свистом на них опускается жесткий ремень. Жил бы дома. Творил безумные подростковые вещи. Никогда не знал бы Виктора. Между ними словно воздвигли прозрачные непробиваемые стены. Виктор лишь иногда подходил к нему в саду, чтобы о чем-то сказать, но быстро убегал. И лишь иногда ночью, прокрадываясь в темноте, он сидел у кровати и слушал размеренное дыхание Юри, когда тот все же мог спать. Виктор считал, что только так не сможет ему навредить. Чаще всего, к сожалению, Юри не спал. Иногда он слышал негромкий скрип двери, но притворялся спящим, радуясь и пугаясь присутствию Виктора одновременно. Иногда приходилось сидеть в тишине и темноте вместе с ним, не говоря никаких лишних слов. Только, бывает, захочется взять за руку, очертить пальцами шрамы и сжать ладонь. Их молчаливые ночи, гляделки, редкие разговоры и невозможная тоска друг по другу — новая жизнь для них. Скоро они расстанутся насовсем. Хорошо? Плохо? Юри тихонько стучит в дверь и входит в комнату, не дожидаясь ответа. В ноздри врезается апельсиновый запах. Виктор сидит на заправленной кровати в позе лотоса, его волосы растрепанны, а черная мятая рубашка расстегнута, открывая молочную кожу. Юри застыл на месте, раздумывая, что сказать. — Я рад, что ты пришел, — грустно улыбается Виктор. Юри подходит ближе, но рядом не садится. — Нам давно стоило поговорить. Виктор кивает, все еще гипнотизируя стену перед собой. — Ни ты, ни я не сможем друг без друга, понимаешь? — говорит он, а затем тихо добавляет: — Я уж точно не смогу. — Я тоже, — Юри протягивает руку, которую Виктор сразу же хватает и оказывается утянутым в крепкие объятья. Юри пахнет розами, его сердце бьется очень сильно, а дыхание прямо в шею приятно обжигающее. — Давай уедем, — предлагает Виктор, утыкаясь носом в висок Юри. — Я… — Не хочешь? — Хочу, — бормочет он в плечо. — Но мои родители… — Твои родители отправили тебя сюда. Виктор чуть отстранился, заглядывая ему в глаза. — Юри, тебе разве нравится такая жизнь? Нравится ли ему каждый день следовать глупым правилам и получать наказание за ошибки? Нравится ли ему жить в страхе перед муками Ада? Нравится ли ему молиться и исповедоваться, зная, что это вовсе не работает? Конечно, нет. — Я обещаю контролировать себя, — произносит Виктор почти шепотом, гипнотизируя парня серьезным взглядом, которому Юри сразу же начинает верить. Он нежно проводит пальцем по его щеке, убирая выбившуюся прядь волос за ухо, и дарит улыбку. — Будем жить так, как этого хотим мы. За окном уже давно сгустились сумерки. В комнате темно и тихо, за дверью слышатся редкие глухие шаги, но, поглощенные друг другом, они не замечают ничего вокруг. — Да… — отвечает Юри и прикрывает глаза, позволяя Виктору потянуть себя в сладкий омут его чар. Виктор везде: в каждой мысли, в каждом движении. — Защити меня от грешного мира, — поет он молитву, прижимая к себе расслабленного Юри. — Исцели меня… позволь испить вина твоего. Не помню, что дальше. Аминь. Тихо смеется, вызывая дрожь и мурашки. Юри медленно, дразня, проводит по его талии, стягивает рубашку и ловит странную ухмылку. Веет холодом несмотря на их разгоряченные тела, но Юри откидывает все переживания и сомнения, резко впиваясь в губы настойчивым поцелуем. Виктор тянет его за волосы, вырывая стон. Такой хороший, послушный мальчик. Чистый, ласковый, осторожно и боязливо делающий первые шаги. Виктор дарит горячие поцелуи, говоря: «ты все делаешь правильно». Юри откидывает предрассудки и глупости, которыми его кормили всю жизнь. Виктор в каждом прикосновении, в каждом мокром поцелуе, в каждом медленном и быстром толчке. Здесь и сейчас. Наслаждение — вовсе не грех. Глаза Виктора горят белым, словно пелена, но прикосновения нежны. Юри цепляется пальцами за плечи так сильно, что остаются следы, а Виктор стонет его имя так, что на глазах наворачиваются слезы от нежности, любви и страсти, льющихся из их тел вулканом. — Чувствуешь? — сбивчиво спрашивает Виктор, хватает руку Юри и прикладывает ее к своей груди. Юри смотрит на свою ладонь, чувствуя сердцебиение, затем прямо ему в светящиеся глаза. — Чувствую.

***

— Ты готов? Юри крепче сжимает ладонь Виктора. — Готов. Пастор толкает двери церкви и тянет Юри внутрь. Потертые скамейки еще никем не заняты, но совсем скоро придет вся школа ради последней проповеди, возможно, в своей жизни. Юри садится в первый ряд, наблюдая за копошащимся Виктором. Он кладет какую-то книгу на амвон. Лицо спокойно, словно внутри него не горит пламя противоречий и сомнений. Но Юри знает: горит. Люди собрались быстро — чуть ли не бежали на проповедь. На самом деле им хотелось как можно быстрее собрать свои рваные сумки и уехать домой, чтобы все лето валяться на диване. — Я не ненавижу вас. Мне вас жаль. Виктор свысока смотрит на лица людей перед ним. Юри скромно сидит на скамейке и наблюдает за насмешливым выражением его лица, ожидая знак. Их решение — безумие. — Ваши лживые слова и скучающие лица мне противны, — продолжает говорить пастор. — Ваш Бог — суеверие. Ваша глупая вера сделала из вас бессердечных тварей. — Что ты несешь? — слышится крик с дальних рядов, а следом за ним громкий гул. Виктор смеется и кидает веселый взгляд на Юри. Тот сглатывает, медленно поднимаясь со скамьи. Он чувствует, как из легких пропадает весь воздух. Взгляды людей направлены на него. Юри не решается ничего сказать, хотя очень хочет. Он лишь медленно обводит взглядом до боли знакомые лица одноклассников, учителей и остальных. Думает: они так глупы и ужасны. Вспоминает каждую насмешку, каждый кусочек переживаний, доставленный ими. Облегченно выдыхает, радуясь, что Пхичит и мистер Джакометти последовали его совету и уехали домой еще вчера. Юри больше не терзают сомнения. В нем, кажется, не осталось ничего, кроме злости. Он идет мимо людей, сжимая кулаки. Их противные взгляды прожигают в нем дыры, но ничего страшного. Скоро они поймут, что их Бог лишь смеется. — Господь покинул вас, — насмешливо говорит Виктор, пока Юри идет к двери. — Он запер вас в клетке. — Кацуки, что ты творишь? — шипит один из учителей, на что получает лишь взгляд, полный ненависти. Он выходит вон, прислонившись спиной к двери. Внутри словно начинает срабатывать бомба замедленного действия. Виктор улыбается еще шире, наблюдая, как люди пытаются выйти следом, но двери перед ними с громким звуком захлопываются. Виктор подходит к огромному органу под недовольные вопли и надавливает на клавишу, привлекая громким звуком каждого. — Знаете, что происходит с такими, как вы? Они сгорают. Их лица, полные ужаса, лишь до боли в животе смешат Виктора. Он в последний раз осматривает церковь, ненадолго останавливаясь на действительно красивых витражах и скульптурах. А затем его глаза покрываются белоснежной пеленой. Юри приводит мысли в порядок, сидя на траве возле церкви, а затем слышит пронзительный крик, за которым следует еще один и еще. Полные ужаса визги ухом отбиваются в стенах его головы, доставляют ужасно приятную боль. Виктор выходит к нему и лишь черт знает, каким образом он выбрался оттуда, но улыбка на его лице говорит: «все прошло отлично». Юри чувствует запах гари, от которого морщится. Церковь становится адской тюрьмой для тех, кто искал там спасение. Юри знает: они только что лишили жизни около полусотни людей. Но он не чувствует ничего. — Идем, мой ангел. Виктор протягивает ему руку. Тропинки у школы святого Архипа заросли травой. Железные ворота отвратительно скрипят. Виктор помогает Юри нести сумку, в которой аккуратно лежат все его белые рубашки. Никто из них не думает оборачиваться на дым позади. Юри лишь смотрит на окно своей спальни в надежде не видеть ее больше никогда. Виктор улыбается и обнимает его за плечи. Были ли те крики ошибкой? Никто уже не узнает. Был ли Виктор наказанием для Юри? Они отдали друг другу все, что только имели. Всю жизнь Юри твердили, что любить его может только Бог. Бог, который допустил эту разруху. Бог, который допустил уничтожение мира. Может ли демон быть лучше? Может ли демон уметь любить гораздо сильнее? Все произошло так быстро, что сбило с ног своей внезапностью. В голове словно щелкнуло и сказало: они должны умереть. Никто не должен умирать. — Мы все сделали правильно, Юри, — шепчет Виктор ему на ухо, нежно играясь пальцами с волосами. — А теперь развяжи уже эту ленточку, которая мешает тебе дышать.

they say, «stay in your lane, boy, lane boy» but we go where we want to they think this thing is a highway, highway but will they be alive tomorrow?