Незнакомцы

      Она стоит перед большим зеркалом, выводит губы кроваво — алым оттенком. Цвет западает в мягкие складки, наливается, словно сияет еще ярче. И женщина пытается улыбнуться своему отражению. Да толком нечего не получается. Выходит лишь кровавый оскал. Плотоядный, пугающий. Научилась у Лиса, не иначе. Так она думает давя усмешку, когда берет в руки угольный карандаш.       Глаза её подведены броско, пошло, ярко. Чернеют непроглядной темнотой. Настолько сильной, что в ней будто теряются все прочие эмоции. И взгляд горит пеплом прожженной жизни, тьмой на белоснежной коже. Шелковая ткань по изгибам тела, обтягивает сочную грудь. Подчеркивает талию. Длинная бледная шея открыта, так же как и линия ключиц. Пусть смотрят. Все правильно. Все на своем месте.       Она закалывает последнюю шпильку в темные волосы и делает шаг назад от зеркала. Хлопает густыми ресницами. Тонкие пальцы затягивают широкий пояс туже, вяжут узлом с большими петлями. На передней стороне кимоно. Только так, на спине ему не место. Дело обязывает.       Подошва дзори у нее высоченная. Так она выглядит эффектнее, выше, тоньше. Словно поднимается над этим прогнившим миром. В который сама же с головой окунулась, когда так сильно рвалась за недоступной мечтой. За ним. Она наклоняется чуть ближе к зеркалу и пальцем аккуратно смахивает лишнюю краску, что сыпется с век на белые щеки. Теперь все прекрасно.       Ногти на её руках длинные, острые, демонические. И остры настолько, что даже можно выколоть глаза. Женщина приоткрывает рот и чуть дует на пальцы, тени сыпятся на пол, падают к ее ногам. Проводит рукой по талии, поворачивается в пол оборота и приподнимает грудь. Добавляет еще одну канзаши в прическу. Пусть будет больше. Больше чем нужно. Больше, чем носят другие. Она не они. И кому какое дело, что творится внутри. Она просто соответствует обертке. Просто стала тем, кем быть не хотела. Живет так, как никогда бы не стала. А теперь остается лишь наслаждаться этим по полной. И она наслаждается.       Ойран.       Так скажут все.       Так надо.       Улыбнется она.       Женщина бросает на себя последний взгляд в зеркало. В нем отражается страшное чудовище. И что страшнее, она даже сама не знает. То ли ее нездоровый оскал на лице, то ли порок в глазах, то ли вся эта маска осточертеневшая до адова пекла. Женщина разворачивается, замирает на короткое мгновение и выходит, громко хлопая «дверью».       Она минует коридор, спускается по лестнице на нижний этаж. Ей улюлюкают какие-то мужчины, подмигивают, пошлости срываются с их языков. Женщина же только легко уворачивается от их лап и идет дальше. Перед ней распахиваются седзе и она заходит в просторную гостевую комнату. Свет здесь всегда приглушенный, окна прикрытые, деревянный пол застилают татами. На далеком столике клубятся благовония, безуспешно пытающиеся перебить запах алкоголя, что бьет в самый нос.       Взгляд её сразу застывает на госте развалившемся на софе. Он заливает в глотку чашку полнящуюся саке. Кимоно его едва подвязано, рукава небрежно закатаны. А вся поза выражает расслабленность и удовлетворение жизнью.       Мразь.       А сама улыбается ему так приторно, так ядовито, так сладко, что вот-вот кроваво-красная кислота закапает с ее губ. Делает первый шаг, змеей направляясь к нему. И тогда тот обращает на нее внимание.       — Иди сюда, Акеми, — лениво тянет он, а она покорно подступает ближе.       И когда садится мужчине на колени, то тот с несдержанным рычаньем разводит ткань платья на её груди обнажая женское тело. Зарывается лицом в пышную грудь, берет в рот, жадно кусает. Она же умело изображает страсть, граничащую с крайней пошлостью. Ее острые ногти проходятся по его шее, больно надавливают, ерошат волосы. Он сжимает её талию, грудь, его руки ныряют под юбку, лапают за ягодицы. Жмет ее тело так развратно и грубо, что она сцепляет зубы стараясь не терять лицо.       — Какая горячая, — ухмыляется он когда ныряет крючковатыми пальцами меж ее ног. Резво, быстро. Голова его откидывается на спинку «дивана», и он смотрит прямо ей в глаза. — Почему мне всегда приходится настаивать на встрече с тобой? Ты же знаешь, я за ценой не постою.       — Знаю, — шепчет она в ответ, склоняясь к его губам. Улыбается вульгарно, почти страшно. Ни капли искренности. Ведь все это сделка. Банальная и простая сделка, где каждый получает свою выгоду.       Она лишь выгибает шею, шипит, ярится. Стараясь отвернуться от его дыхания. Пока он берет ее с такой силой, что у нее кажется трещат кости, крошатся прямо в ее теле. Платье откинуто. Кровь шумит в ушах, влажные волосы липнут к лицу. В движениях мужчины нет и намека на нежность или ласку. Он просто берет свое. Мощно, жестко. Берет то зачем пришел. Без компромиссов. Без пощады. И лишь воздух сквозь зубы.       Когда все заканчивается, Акеми остается подле мужчины еще на какое-то время. Она поправляет платье, одергивает юбку. Вяжет оби снова на перед. И прикладывается ртом к токкури, делая несколько жадных глотков. Морщится чувствуя, как алкоголь обжигает гортань. А после поклонившись, почти вылетает за «двери». Перед глазами мутно. Она опирается рукой о стену, выходит на улицу.       Стоит прислонившись спиной к торцу дома, запрокину голову. Смотря в бесконечную высь перед собой. И даже кажется, что само небо её осуждает. Акеми в этом почти уверена, когда давит клокочущие эмоции в глотке. Не давая вывод скопившейся боли. Проглатывая её раз за разом. Снова и снова. Ведь у нее все хорошо. Она самая известная ойран. Самая желанная всеми. Та, которую провожают завистливыми глазами. Быть может если повторят это чаще, то станет даже легче верить.       Акеми делает рваный вдох, глотая воздух. Опускает взгляд на оживленную улицу и видит его.       — Вернулся, — само слетает с алых губ. И глаза карие, на бледном лице точно оживают. Он улыбается. Столь тепло и добродушно. Пепельные волосы за его спиной едва теребит легкий ветер. Рука мужчины мягко подхватывает под локоть юную девушку и сердце Акеми пропускает удар. Холодком пробегая по спине вдоль острых позвонков, осознание бьет основание шеи.       Новенькая.       Та самая человеческая девчонка.       Демон наклоняется к ней, чуть ближе положенного. Заглядывает в глаза белокурой девушке и что-то говорит, прижимает ее к себе крепко, надежно. А та дарит ему улыбку в ответ, принимая легкий поцелуй. И влечение его столь очевидно, лаской так яро горит каждое движение мужчины. В нем кроется столько затаенной нежности, столько невысказанных чувств. Столько бережности. Что губы Акеми дергаются исторгая сиплый выдох.       Она так и стоит с широко распахнутыми глазами. Слепо отказываясь верить в происходящее. Застыла словно тонкое творение умело выведенное кистью художника.Этого просто не может быть. Все еще продолжая надеяться, что ошибается. Ведь он не такой. Он не станет. Ему не нужны простые девушки. Пройдет и не взглянет. Это она знает точно. Лучше, чем кто-либо другой. С того самого дня, когда увидела впервые. Как провожала еще невинными глазами. Как потянулась за недостижим За несбыточным. И почти достала. Единственная из всех. Отказавшаяся от себя, ради близости тел.       Акеми моргает. Часто. Слезы это слабость, а значит они не допустимы в её жизни. И снова пытается улыбнуться. Вернуть прежнюю маску на лицо. Но получается слишком фальшиво и деланно. Ведь он всегда был тем самым, что не давало сломаться окончательно. И хоть несколько часов или целую ночь, раз в неделю или две он был только её. Приходил всегда к ней, пусть и мелькали другие женщины, но она оставалась, была постоянной. И это казалось настолько неоспоримо и так правильно. Тем во что хотелось верить. К чему хотелось тянуться. Кого действительно хотелось касаться. Кому хотелось дарить себя.       Акеми возвращается тихими шагами. Бредет перебирая ватными ногами, заходит в свою комнату. И больше всего на свете сейчас хочется рыдать. Горько, глухо, царапая горло всхлипами, вздувая вены на шее. Ей хочется лупить по жесткой каменной стене со всей силы, сдирая костяшки пальцев в кровь. Быть может хоть так она даст выход всей боли.       Она скидывает дурацкую обувь. Стягивает шлюховатую одежду с плечь, стирает с губ краску. Одевает простую неброскую юкату. И морщится ощущая на себе еще запах чужого мужчины. До тошноты до рвоты. Так что хочется сорвать его с себя прямо с кожей. Глаза щиплет. И Акеми плачет. Глухо, больно, тихо.