Незнакомцы

      Когда Акеми называли бессердечной — она лишь жала на это плечами. Клеймили черствой — она задирала голову. За спиной обзывали сукой — то она едва сдерживала желание обернуться и показать средний палец. Она по-прежнему носит много заколок в своей высокой прическе, хотя и в числе девиц принадлежащих дому ойран её уже давно нет. Но её все так же осуждают. Все это пернатое стадо якобы «людей». Бывшие подруги, вчерашние знакомые, совсем чужие лица. И Акеми таких всегда слала и шлет матом, абсолютно точно считая, что в этом поступает даже более чем правильно. Женщина подкручивает черные пряди стоят перед зеркалом, поправляет алое платье, глядит выразительно чернеными глазами на выбеленном лице. Она хлесткая, лишенная тепла и жизни, того самого света, вышколенного из нее все тем же обществом. Акеми пытается приподнять кончики губ, растянуть линию рта, но на лице будто белая маска из камня. Но в глазах её порой еще вспыхивает, тот самый отблеск былой мечты.       Ведь на самом деле, все — фикция, бетонный фасад её хрустального мира. Акеми — не тварь. Ей просто слишком много и часто было больно. И уход от нее Томоэ, был как последний гвоздь в крышку гроба. Ее броня теперь вся в ржавчине и дырах, ее душа полая и пустая. Она не умеет улыбаться, выкрашивает ногти пошло-алым, живет свой век с лицом девицы и душой старухи. И все так же приветствует случайных встречных, время от времени, своим нахальным взглядом. Смеется иногда громко и неподобающе. Ей херово. Так пусть будет так, и от других она себя не станет прятать. Она никакая. Слишком много теряла. Юность, выбор своей жизни, единственного любимого. От того и обросла цинизмом, да желчью. Она не сильная. Она слабая. И конечно еще помнит его пальцы на ее скулах, на подбородке. Эти легкие жесты, ту простую ласку. Помнит все слова, сказанные друг другу, помнит, как она перебирала тонкими пальцами его длинные пепельные волосы, помнит, как отшивала других девиц, когда он приходил к ним в заведение, помнит его улыбку, помнит свою отчаянную веру, что с этим мужчиной обязательно найдет свое женское счастье. И его первый поцелуй, его дыхание, щекочущее ей шею, помнит, как их пальцы сплетались воедино, тепло его тела, и то, каким ненасытным он был, и как приходил к ней часто. Помнить больно. Но воспоминания клубятся в ее голове так ярко, так тесно, так плотно. А потом он просто исчез из ее жизни раз и навсегда, словно забрав с собой все, что было. Она конечно пережила это, но не переболела, лишь наполнилась до краев воспоминаниями о нем, закрыла их крышкой, вышвырнула себя в море жизни, давилась, ненавидела, презирала себя и все же решилась. Ведь и дальше так, она бы просто пропала одна.       Акеми почти была готова опуститься в глазах Акуры в тот вечер, просить, умолять хоть его не оставлять ее в этом одиночестве отворачиваясь. Ведь она словно дошла уже до края, исчерпала все свои силы. И он тогда даже на удивление её молчаливо принял, а у нее слезы соленые текли по щекам. Она конечно старалась быть ему хоть чем-то полезной, но получалось откровенно плохо. То чашки из рук падали разбиваясь, то книги на пол страницами вниз. Акура смотрел на нее тогда многозначительно, говоря, что это от тоски. Да, Акеми согласна. Это от тоски. Но разве по другому хоть кто-то из них сможет? Она рыдала после ночами в подушку еще долго. Она выла и скулила. Память — это ведь трамплин к прошлому. И под конец Акеми почти сдохла, наверное в чем-то даже больше, чем Акура. Акеми и сама не слишком поняла, как однажды вместо очередного тихого разговора, просто взяла и поцеловала его. Просто прижалась губами к его упрямому рту, в поиске хоть какого-то тепла и покоя. К такому незнакомому, такому сухому рту. Чувствуя, как фигура его напряглась. Ей даже казалось тогда, на малую долю, что он будто боролся с самим собой, что почти рушил внутри установку, которую дал сам себе, тот залог — не подпускать её близко. Может, ей просто казалось. Но мир её лишь оберткой похож на сказку, начинка же его полна огня и ада. Однако, Акура все же ответил ей. Вздрогнул, приоткрыв губы и ответил, положив свои жаркие ладони ей на плечи, привлекая к себе ближе. Целуя её с такой дикой нуждой и потребностью.       И даже сейчас, спустя почти десяток лет, на Акеми порой все с той же силой вновь и вновь накатывает злость и обида. Ведь разве это она разлучница? Разлучница та белокурая, человеческая девка, пусть она об этом и не знает или не признает. Сколько бы раз Акеми Нобару не видела, у той всегда были волосы распущенны, пушистыми прядями спадали по плечам и румяным щекам, босые ноги, нахальная манера общения, и простота в движениях и взгляде. Да, она конечно не такая как Акеми. Тонкости ей не доставало, хрупкости, изящества, мыслей мудрых в голове, манерности. Упрямая, упертая, такая невыносимая порой. Но Нобару была проще ее, живее, открытее миру. И сошлись они с Томоэ наверное потому, что она оказалась просто по человечески более хрупкой в его глазах и руках, не такой сильной, как всегда старалась быть Акеми. Нобару оказалась той, которую ему захотелось по мужски закрыть собой от чужих глаз и всего мира. Акеми же слабости свои показывать никогда не умела и даже боялась. А Нобару была живой и теплой юной женщиной, которая была искренней, которая смешила и заставляла улыбаться. Да, он влюбился, потому что нашлась рядом с ним такая, не унывающая, рассказывая истории из прошлой жизни, истории, которые она помнит, сидящая рядом с ним до позднего часа. Она веселила его, и часто его глубокий тихий смех разрезал ночь. Наверное Нобару и сама того не зная, просто оказалась проворнее в этом вопросе. А Акеми только и оставалось либо отпустить и тихо мучиться, либо попытаться добиться своего. И Акеми решилась на второе. Добиться. Добиться его вновь и вернуть. Урвать свое. Она ведь заслужила эту крупицу счастья? Да вот только как-то глупо промахнулась.       — Не жди его.       Голос Акуры-оу из-за спины растревожил однажды её мысли, покой и одиночество. Акеми поворачивается, натягивая шерстяное хаори себе на плечи, сгребая его пальцами, хмурит тонкие брови.       — Что, прости?       Акеми старается отвечать спокойно. Акура ведь не грубит ей и не хамит, даже принял её в свой дом, позволил жить рядом, интонация у него уверенная, но на удивление доброжелательная.       — Не жди Томоэ. Он тебя не простит.       — Да что ты… — возмущение рождается в её глотке, рвется наружу.       — Акеми, — ее имя из его звучит как-то странно, — я хочу, как лучше. Я просто вижу, как ты мучаешься. Отпусти его. Они заслуживают спокойной жизни.       Акеми отворачивается. Смотрит в окно молча, на то, как уходящий луч солнца прорезает небо, окрашивая его в алые цвета.       — Я давно его не держу.       — Ты его ждешь.       И ведь это правда. Год за годом, месяц за месяцем, день за днем. Еще ждет, верит, надеется, помнит. Ее беда — ее память. Ее беда — ее вера. Томоэ выбрал иную женщину, выбрал Нобару. Он не простит ей предательство, в попытках эгоистично избавиться от той. Никогда. Никогда не простит её и Акура. Акеми знает, что стала и в его глазах практически прокаженной. Кожей чувствует. Она стоит, переминается с ноги на ногу, запускает пальцы в свои длинные волосы, открывает рот, чтобы сказать, еще хоть пару слов. Но Акура смотрит на нее, и она понимает — говорить больше не надо. Взгляд его становится странным, даже страшным, слишком долгим для тех секунд, что повисают в воздухе. Даже сейчас он не позволит ей разрушить их мир, её счастье. Той единственной в его сердце девушки, с медовыми волосами.       Но мир ведь большой и такой огромный, что просто не хватит всех рук, чтобы обнять каждого. Акеми склоняет голову. Она не плачет, лишь грустит, и конечно тоскует. Ведь чувства эти у ёкаев не притупляются с годами. Но она буквально силой возвращается к своему привычному настоящему, к чужому мужчине, к чужому дому, к чужой себе. Наверное, это все же в первую очередь ложь самой себе. Но даже если и так, то пусть. Это её новый стиль жизни, аллегория, а может метафора реальности. Ведь без всех этих цветастых эпитетов, превозносящих обыденность, Акеми будет просто плохо. Слишком много будет его, того, другого, родного и близкого. Томоэ.       Ветер тянет шторы на балконе, стелет их по воздуху, распахивает ночную юкату Акеми, и та съезжает с ее плеча. Женщина ленивым движениями едва поправляет материю. Она стоит опираясь о перила, локтями давит, одетая лишь в тонкую ткань, накинутую на нагое тело. На талии слабый узел пояса, и при порывах ветра материя идет волнами, обнажает кожу, ноги, подтянутый живот и пышную грудь, вызывает мурашки. Но Акеми не обращает на это внимания. Ее иссиня-черные волосы давят на спину, в пальцах мелькает бокал недопитого вина. Она ждет возвращения Акуры-оу в его покоях, думает о разном, стоит босая на холодном каменном полу балкона.       Демонический мир под его ногами привычно мигает тысячами глаз. Пестрит турмалиновыми отблесками, морем мишуры, столь ярких красок, что рябит и слепит. Этот мир полный магии похож на ряженую девицу, хихикающую глупо, жеманно, выставляющую напоказ свои прелести, прячущую под юбками гниль. Мертвый мир. Хотя никто не назовет его таковым на первый взгляд. Но Акура-оу знает. Здесь есть лишь порок, пустозвон, аляпистые краски, фейерверк дешевых эмоций. И мужчине даже тошно, что он является частью всего этого. Даже больше, он стоит практически во главе. И именно поэтому он поднимается на ноги, вот так вот просто сбегая от сюда вновь и вновь. Исчезая в языках своего алого пламени, с этой высокой крыши какого-то здания, из шумного переулка Красных фонарей. Переносится в ставший уже таким близким мир простых смертных. И всегда теплые острова Окинавы, сразу встречает его запахом соли, живым говором моря, криками чаек, пеной волн.       Акура сбрасывает с себя плащ, тяжелые сапоги со шнуровкой, брюки и с разбегу ныряет в водную гладь, рассекает ее уверенными движениями. Он выныривает на поверхность, тряся своими длинными карминовыми волосами, и на солнце они словно приобретают живительный оттенок свежести. И дышится ему тут легче. Кругом морская вода, белый песок под ногами, в котором увязают пальцы, далекий лес и косматые зеленые кусты. Вольно, хорошо, солнечно. Свободно. Будь воля самого мужчины, он бы никогда отсюда не уходил. Но, разве мир людей примет такого, как он? Распахнет ему свои объятия? Потому Акура и приходит сюда только под вечер, когда ярко-розовая полоса прорезает алеющее небо, солнце садится за горизонт, а последние рыбаки с берега разбредаются. Он плавает до темноты ночи, ныряет, а после вновь возвращается обратно. Все такой же неприкаянный и отчужденный. Его жизнь — это монотонные, сменяющие друг друга привычные вещи и дела. Но Акура не жалуется, потому что глупо, потому что надо учиться быть благодарным, потому что, в конце концов, он и так сделал слишком много эгоистичного, чтобы вклинивать еще и сюда.       Акеми всегда встречает его с улыбкой на устах и сладкой поволокой в кошачьем зрачке. Стоит привалившись к дверному косяку в тончайшей шелковой юкате, совершенно не оставляющей место для воображения, провожает мужчину глазами. Но Акура смотрит на нее безразлично. Он привык. Плащь его небрежно падает на спинку широкой кровати, а сам мужчина останавливается у окна. Широкого, длинного, во всю стену.       — Здравствуй, — произносит он, и тишина, заполняющая паузы в их разговоре, повисает меж ними снова. Акеми замечает напряженную линию мужских плеч и усталость в каждом движении.       — Уже полночь, — констатирует она.       — И ты, как всякая хорошая девочка, должна уже быть в постели? — Акеми лишь криво ухмыляется на такую фразу, молчит. Надо признать, что хоть иногда, но он даже разыгрывает какую-то в ней заинтересованность. Как любой мужчина в красивой женщине. Но она ведь знает, что такое притворство, эта натянутая маска, которая может порваться в любой момент, но в то же время такая эластична, подчиняющаяся любому движению и течению воздуха.       — От тебя снова пахнет морем, — вновь звучит ее голос, нежные руки касаются его плеча. И Акура чувствует, как женское, мягкое тело вжимается в него, как она призывно льнет к нему, ластится и трется. Вот ее рука скользит к его паху. Это должно завести, заставить захотеть, пробудить мужское желание. Только вот Акура словно ничего не чувствует. Лишь отмечает, как с годами Акеми все больше становится прежней. — Не будь так холоден со мной, — мурлычет Акеми. — Акура, — шепчет она его имя, оставляя на плече след вязкой слюны, — ты разве меня больше не хочешь? Я ведь так долго ждала, когда ты наконец вернешься.       Мужчина поворачивается к ней лицом. У нее тонкие, дугой изогнутые брови, чуть вздернутый аккуратный нос, широко посаженные миндалевидной формы глаза. Кошачьи, такие же, как у него. И густые смоляные локоны, почти цвета гагата. Они струятся по ее спине. Кожа у Акеми аристократично белоснежна. Она клонит голову набок и растягивает пухлые алые губы в улыбке. Крутые бедра и литая грудь, под её тонкой шелковой юкатой, в полумраке смотрятся будоражуще, так привлекательно. Они могли бы быть такой красивой парой, сногсшибательной, просто неземной, даже божественной. Каждый из них это понимает и видит, может поэтому она перехватывает вновь его плечо свободной рукой, а другой сильнее сжимает мужскую плоть. Кадык у мужчины едва дергается. Физиология тела предает его, в низ живота ударяет горячая кровь. И Акеми довольно улыбается.       Акура знает, что губы у нее мягкие, пряные, и что пахнет от нее всегда так сладко. То ли сандалом, то ли самым настоящим медом. Он знает, что она любит быть сверху, томно прогибаясь в пояснице. Вновь просыпающаяся хищница, жадная до плотских утех, любовница умеющая и знающая очень многое. После ночей, проведенных с ней в постели, он всегда измочален. У Акуры тянет все мышцы, и просыпается он далеко за полдень, обнаруживая, что изящная, оголенная женская нога обвивается вокруг его бедер, колкий локоть давит ему куда-то под ребра, а ее антрацитовые локоны разметались по всей подушке. Акеми бесспорно похожа на принцессу из восточных сказок, она действительно красива. Но и настолько же испорчена.       Когда мужчина садится на постели, ее рука сразу требовательно ловит его за плечо. Она надувает свои соблазнительные губы, томно хлопает глазами и улыбается так сладко, что любой другой давно бы пал к ее ногам и поцеловал каждый палец. Только Акура целует ее из своей необходимости, позволяет возбудить себя руками. Она ведь такая же, как и он — близкая, половинчатая. Акеми — единственная, в чью постель он возвращается время от времени. Черпает свое пошлое утешение в ней, эти картонные чувства, свою разрядку. Порой даже старательно разыгрывает увлеченность. Да вот только женщин не обманешь. Акеми знает, что он не принадлежит ей. И ее это снова злит, напоминая о прошлом. Бесенячий огонек пляшет по кромке ее глаз время от времени, вспыхивает, как искра. Ей ведь не чета любая соперница. Она так красива, так сексуальна, столь чувственна, маняща, женственна. Но все в её жизни вновь и вновь сводится к той же золотой девочке Нобару, до которой почему-то всем есть дело. Может, это зависть? Или все та же ревность? Только Нобару ведь почему-то всем нужна, за нее головы готовы сворачивать. Акеми лишь поджимает губы, гордо вскидывая голову, взмахивает копной иссиня-черных волос и ждет своего следующего раза. Ведь она знает, в отличии от Томоэ, Акура к ней непременно вновь вернется.       Акеми не понимает. Но Акура знает, в ее глазах есть лишь лоск, блеск и шелк. В глазах Нобару же виделась зелень лета, лучи заходящего солнца и такая первородная естественность. Пальцы у Акеми цепкие, колкие. До боли вцепляющиеся в его в плечи оставляя следы. Когда же та человеческая девочка коснулась сама его впервые, то Акура поразился тому, какие у Нобару оказались ласковые и мягкие руки. Она всегда была проста и удивительна как мир. У Акеми ладони умасленные, кожа гладкая. Но, видят Боги, Акура чувствует разницу и теперь все более понимает Томоэ.       Нобару робела, смущалась, краснела. Алый румянец пышным цветом распускался на ее щеках, заливал светлую кожу. В те моменты она казалась еще очаровательней. Акура украдкой смотрел на нее и видел какую-то свою особую прелесть, выраженную даже не в чертах лица или фигуре, а в тех самых светящихся глазах и робкой улыбке. Он подмечал, что ей очень шел голубой цвет, и золотом всегда горели в закате её волосы. Нобару была проста, искренна, не лукава. Ее эмоции читались на ее лице. Откровенные и честные. Она была настоящей. Теперь говорить о ней в этом ключе стало проще, легко, нужно и правильно. Вспоминать это говорливое создание и улыбаться. Она ведь девочка истинная в душе была. Простая и миром незамаранная.       Акеми называют королевской шлюхой. Шепчут по углам, на ухо друг другу, поджимают губы, опускают глаза, когда Акура проходит мимо. И стены стонут вокруг: «Шлюха, шлюха, шлюха». Но хватает одного его взгляда, чтобы вновь воцарилась тишина. Да, Акура конечно знает, что среди ее знакомых даже сейчас порой мелькают самые разные мужские лица. Чувствует, как от плоти ее порой несет смрадом других мужчин. Их потом, их семенем, их слюной. Да и она особо это от него не скрывает. Клеймо шлюхи цветет на ее безупречной коже. Но даже так все это не вызывает должного раздражения в нем. Потому что хоть она пытается найти кого-то другого, окончательно не замыкаясь в себе. Акеми ведь тоже хочет жить, но отпускать так больно. Даже живых. Особенно живых. Требуются годы и годы, прожитые жизни. Требуется невероятная сила чтобы начать с нового листа. Акура смотрит на Акеми. У нее должно получиться отпустить, вдохнуть вновь полной грудью. Ему почему-то хочется в это верить. Ведь хоть у кого-то из них должно получиться? Кто-то же должен постараться? Может хоть она найдет себе того, кто вновь сможет разбудить уже усопшие чувства?       У Акуры глаза грустные. Он теперь в отличие от нее плохо умеет улыбаться, и все так же любит время от времени прикладываться к бутылке. Алкоголь обжигает горло. Иногда он передает его Акеми. С ней всегда легко молчать. И не нужно ничего друг другу объяснять. Каждый и так друг друга понимает. Красивая, как всегда, тонкая и изящная. И с такой же непередаваемой тоской, искажающей каждую черту лица. Акеми говорит, что когда увидела впервые их вместе, то внутри стало пусто, а когда окончательно осознала, что Лис стал для нее потерян — стало никак. И она никакая. Ей паршиво и он это знает. Потому и не осуждает ее.       Акура и сам играет в игру под названием все-хорошо. Тошнотворная игра, сплошные враки и мракобесие. Расправить плечи, словно палка в спине, сверкнуть улыбкой, будто натрием зубы начистил, отбелил до цвета слепит-глаз и вперед. И где настоящее? Где истое? Мужчина знает ответ — там, где была Нобару. Десять лет прошло, а Акура все туда же. Тоска в глазах, память под кожей, сплин в голове. Его мир — это такой же кокон, кокон из воспоминаний и прошлого. Он может и плох в жизни, зато по прежнему верен ей, хоть и на свой манер. Верен до чертиков в своей голове, до фанатизма в сердце. Он не лжет себе. Он лгал многим. Но не себе. Ёкаи из тех однолюбов, кто не меняет объекты своей привязанности, кто живет с мыслями о другом человеке всю жизнь. И Акура не стал исключением.       Но едкая боль внутри копится, достигает своего апогея, рвет сухожилия и жилы, лопает мышцы, заливает все кровью. Одиночество бьется под самым горлом, режет ладони. И Акеми все явственнее начинает кое-что понимать, то, о чем говорил ей Акура. Томоэ никогда не вернется. Его бессмысленно ждать. Она плохо помнит сколько выпила тогда вина, толкнувшего ее на эту пьяную выходку, такую роковую глупость. Знает лишь, что тем поздним вечером нашла Акуру развалившимся на широкой кровати в его же покоях. Лежащим средь мягких подушек. Следящим глазами из-под полуприкрытых век, за монотонно раскачивающимся камнем на тонкой цепочке с его руки. И тут же скрывшимся в его ладони, едва мужчина повернул к ней голову.       — Я ошибусь, если предположу, что это ты приготовил мне? — Акеми ставит чашу с недопитым хмельным напитком на круглый стол с негромким стуком и подходит к кровати. Подбирает свои алые юбки, ставит колено на постель, и матрац под ее весом едва прогибается. Женщина забирается полностью на шелковые простыни и как кошка подползает к мужчине.       — Ошибешься. — приходит его тихий ответ, а Акеми уже садится Акуре на колени седлая мужчину, склоняется, цепляет зубами мочку его уха. Ее юбки сбиваются у талии, обнажая стройные ноги с гладкой кожей. Черные, словно крыло ворона, волосы свешиваются вниз, щекочут Акуре лицо. И огонь в каменном камине так призывно щелкает деревом, мнет его и жует. — Этот кулон принадлежал Нобару.       Акеми вдруг как-то сконфуженно, слабо улыбается на его слова, спускает ладони мужчине на грудь, сразу отстраняясь, считая кожей удары его сердца. И что-то внутри бредет по её горлу, туда, ко рту, вырываясь лишь каким-то скомканным, сбитым всхлипом. Совсем тонким, таким женским, что глотку спирает. И почему все мужчины кругом просто патологически её любят и хотят защищать? Какая красивая драма. Просто герои из куртуазных романов. Акеми злится. Снова. В который раз. Эмоции набухают в груди. И женщина прекрасно ведает первопричину, основу всех своих бед. Вновь это ее косвенное упоминание собственного фиаско.       — Акеми, — шепчет он, — в чем дело? — Акура хмурится, вглядывается в ее подернутые хмельной поволокой глаза, перемещает свои горячие ладони на ее бедра поглаживая их. Но спиртное в её организме придает ненужной смелости. Лихой, бесшабашной. И Акеми все же произносит один сакраментальный монолог. Монолог, заставляющий задуматься о том, что он -Акура-оу, скотина и сволочь, еще оказывается и не мало человечен.       — Эта девчонка просто запудрила всем вам мозги. Прикидываясь аж до омерзения правильной и дотошной, — Она конечно не хочет показывать свои эмоции. Не хочет быть жестокой, но иначе просто уже не может. — Нобару прокралась точно, как крыса в мою жизнь. — добавляет Акеми, не обращая внимания на то, как дергается кадык на шее мужчины, как учащается сильное сердце в груди. — И каково же было мое удивление, Акура, когда я приманив ее сыром и собравшись прихлопнуть, вдруг узнала, что эта дрянь еще и тебя охомутала. И поверь, я была о тебе лучшего мнения. Мне даже было жаль тебя, Король демонов. — Тянет Акеми, елейно, театрально, деланно и жеманно. Смотрит прямо в его глаза, начинающие гореть так ярко, что на мгновение даже слепит. — Пройдет еще совсем немного времени, и ваша Нобару скоро станет хладной, будет червями изъедена в земле сырой, как и любая смертная. Ничего не изменится от того, что ты не дал мне тогда закончить начатое. Люди умирают, Акура, и мне остается лишь немного подождать.— говорит Акеми, и картина того, как двигаются ее губы, так и стоит у мужчины перед глазами, как металл звенит в ее тоне. Слова её давят и давят, суживают мир до финальной точки, единственной прямой со знаком финиша. — У Нобару не будет будущего. — Сцежено, одними губами, как гадюка.       У Акуры давит в груди, и шум в ушах нарастает. Все. Финал. Снова она задела его за единственное живое, прошлась лезвием по дорогому и главному. Наверное Акеми просто не умеет быть благодарной, или никогда не задумывалась об этом, хотя всегда казалась умной женщиной. Поэтому она и совершенно искренне удивляется, когда крепкие руки обхватывают ее шею обручем опрокидывая на спину, давят и давят, заставляя лопаться капилляры в глазах, синеть лицо, распахивать рот и пытаться поймать крупицы кислорода.       Тело её обмякает за минуту, теряя все сопротивление. Акура щелкает костяшками, смотрит на синюшный труп в его постели. Глухо и безучастно. Ему надо было сделать это давно. И последние слова её помогли принять это окончательное решение, снять все блоки, дать выход трезвому расчету. Никогда больше он не позволит этой женщине вновь приблизиться к человеческой девочке. Но последнии фразы её эхом бьются в его голове, не позволяя разогнавшемуся сердцу успокоиться. Нобару ведь действительно смерная, сосуд из крови, костей и мяса, разбить который ничего не стоит. Акура знает, помнит, какими солеными были её глаза, как сильно губы дрожали от страха смерти и боли. Не умрешь, я обещаю. И те его слова. Мысли бьются о стенки черепной коробки. Дура, какая же дура. Он дал себе зарок не возвращаться, не вклиниваться в ее жизнь вновь никогда и до последнего держался своего слова. Но просто сгнить в земле он ей позволить не сможет.