Незнакомцы

      Закатное солнце уныло бредет по горизонту, бросая косые лучи на зеленеющие густые кусты с правой стороны. Впереди вьется каменистая дорога, петляющая средь переулков, высоких домов, она обрывается где-то в неизвестности недоступной глазу. Слева стоит широкоствольный дуб, скрывающий собой широкоплечую фигуру мужчины. Акура стоит привалившись к нему спиной, перекатывает меж пальцев какую-то травинку, сорванную еще совсем недавно, второй рукой держит принесенный с собой сверток. Мужчина смотрит вперед, хмурится. Солнце садится медленно, окрашивает мир в странные, причудливые цвета, слепит его раскосые глаза. И ветра почти нет. Акура хмыкает и чуть отворачивает голову. Но никуда не уходит, все вспоминает, думая и осознавая, как он вообще только согласился тогда на такой ироничный для себя поступок, который сделал? На это решение уступить Нобару, и на все последствия. И даже сейчас, спустя уже так много человеческих лет, он все равно не может не думать о том, что было. И если прикрыть веки, откинуться головой на колючий ствол дерева позади, то картинки вновь запляшут перед глазами, яркие и броские, словно все происходит прямо сейчас, вот здесь, снова, сию секунду.       Акура ведет головой, давит вздох и снова поднимает взгляд на многолюдную улицу шумного города. Найти, где теперь поселился Лис, для Кровавого Короля иного мира, конечно, не заняло много сил и времени. Хотя, и побегать немного пришлось. Акура не знает наверняка, чей именно это был выбор, избрать новым местом для жизни человечий город с этими шумными улицами, галдящими меж собой прохожими, которых вокруг просто море. Но все же склоняется к мысли, что инициатором была она, а Томоэ согласился, спрятав магией свою внешность екая. Акура знает, что здесь, у них с Томоэ на окраине есть свой новый большой и уютный дом с немалым садом, отгороженный от прочего мира высокой стеной, но только вот никакой прислуги он там не заметил. Возможно, для Нобару еще остались слишком сильны отголоски прошлого. Всего ее прошлого, и память о Рей. Сейчас Нобару уже двадцать семь. Она работает учительницей в школе. Классов здесь много. И каждый следующий год все появятся новые. Дети к ней тянутся. Смышленые, любопытные.       Акура ждет её появления, стоит терпеливо поодаль, пряча свою фигуру за зеленью листвы, не отводя внимательных глаз от улицы, пока наконец глазами не выхватывет её. Нобару выходит быстрым и уверенным шагом, проходит мимо играющих детей. Мяч катится ей под ноги. Девушка останавливает его ногой, приседает, так, что ее юбка, ложится на землю, берет мяч в руку и кидает ребенку. У мальчика голубые глаза и светлые волосы. Он улыбается ей чисто и открыто. Она улыбается в ответ, говорит что-то. Мяч снова пачкается песком и детскими ботинками. Ее глаза скользят по играющим детям, пока ребенок вновь присоединятся к своим приятелям.       Акура смотрит еще одно долгое мгновение на эту картину, замирая на месте. Красивая. Всегда была такой для него. С этими пшеничными волосами, взглядом зеленых глаз, стройная, подтянутая. Нобару старше стала, приобрела такие привлекательные округлости фигуры и что-то в глазах, в самом зрачке. То ли мудрость, то ли нечто иное, чему он не в силах дать определение. Она словно внутри изменилась. И нет в ней больше привычной угловатости юности. Акура переминается с ноги на ногу, поджимает губы, удобнее перехватывая свою небольшую ношу в руке. Но к девушке подходить не торопится. Стоит, малодушничает. Нет, он не снимает с себя вины за её слезы и боль в глазах. Акура знает, что виноват, что поступил даже слишком эгоистично, выворачивая её практически наизнанку. И впервые в жизни эта вина ему небезразлична. Она все так же ест его душу.       — Ты что это здесь делаешь? — Говорит женский голос, и мужчина резко поворачивает голову. — Чего опять удумал?       Акура криво ухмыляется. Вот уж кого-кого, а её он тут встретить меньше всего думал. Да еще и подкралась так незаметно. У Юко взгляд цепкий, строгий. Косые солнечные лучи делают лицо гейши, стоящей перед ним, охрового цвета. Она стоит в воздушном лазоревом платье, ткань мягко струится по ее телу, очерчивает женские изгибы. Своим столь неожиданным появлением она даже похожая на нимфу или русалку показавшуюся вдруг средь пены морской. Акура лишь как-то хамовато сплевывает сгусток слюны на землю и вновь обращает взгляд к своей изначальной цели, повернув голову. Снова вылавливая глазами Нобару.       — Акура? — добавляет настойчиво Юко.       — У меня к тебе может быть тот же вопрос. Последний раз, помнится, ты едва удостоила меня взглядом.       Юко трясет своими густыми волосами, чуть опуская голову. Накручивает прядку на палец. Рот открывает, сказать что-то намереваясь, но, кажется, меж ними остается лишь патетика и скупое молчание.       — Я слышала про Акеми.       — И что? Жалеешь её.       — Возможно, немного.       Юко не знает, зачем спрашивает об этой женщине. Наверное это просто обычное чувство человеческого сострадания. Гейша закусывает губу, подходит к мужчине ближе, грудь её прижимается к его спине, подбородок давит на плечо мужчины.       — Я искала свою подругу, а нашла тебя, — Юко выдерживает паузу. — Её имя Тоши, ты помнишь такую?       — Нет.       — Нет?       — Нет.       — Акура?!.. — голос Юко повышается на пару октав. Начинает бить невысказанными эмоциями. Но раздается протяжное «мяу», и оба синхронно смотрят вниз. Пепельно-черная кошка тянется, выгибая спину, а потом трется сначала о ноги мужчины, а затем её. И Юко так иронично хмыкает кривя губами, чувствуя, как перехватывает горло. Давит вздох. Хотя, разве было бы не глупо с её стороны ждать чего-то большего? Юко кидает на мужчину взгляд вновь. У Акуры согбенные плечи, так напряжена вся фигура, и глаз он своих от девушки светловолосой на той стороне улице все не отводит, вновь отвернув от Юко голову.       Материя платья летит за той по воздуху, путается складками меж ног. Лицо ее расцветает спектром ярчайших эмоций, когда эта — кажущаяся сдержанной, скромной и тихой незнакомка — подбегает, подхватывая длинные юбки, к встречающему ее молодому мужчине с длинными платиновыми волосами и бросается в его распахнутые объятия. Он чуть приподнимает ее над землей и кружит. А она смеется. Исто, кристально чисто, переливчато, так сладко и так свободно, что Акура чувствует укол в сердце. Девушка опускается ногами на землю, а глаза ее продолжают сиять. Укол повторяется. А потом они исчезают, сметенные людьми с незнакомыми лицами.       — Это была Нобару, да? И Томоэ?       Акура так и застывает, удивленно оборачивается, смотрит на Юко глазами, в которых бьются самые разнообразные чувства: от тоски до ярости, налезают друг на друга, топчутся, давят. И это его скупое движение подбородком в положительно ответном жесте.       Нобару никогда не смотрела на него так. Акура помнит. У Нобару были тонкие руки. Косточки запястий хрупкие, а взгляд часто ласкал пол, когда он вдруг оказывался рядом. Нобару бывало рычала порой, скалилась на него, гордо вскидывала подбородок. А у Акуры сердце ликовало глядя на нее такую. Ее любило солнце, касалось ее волос так невзначай. И иногда она улыбалась. Робко и осторожно. В такие моменты Нобару казалась ему очаровательной, а в грудной клетке тлело тепло. И наверное, именно тогда он понял, что хочет всецело обладать этим существом. Это как ветер заковать в цепи, загнать в фиал и закупорить крышкой. Но стекло ведь обязательно треснет, покроется ветвистой сеткой, раздавит изнутри и безудержный поток хлынет на свободу потопив с головой. И если бы у него только был шанс все исправить, он бы это сделал. Акура физически не может не задумываться об этом даже сейчас. Он бы схватил её в охапку опередив Томоэ, унеся девушку еще в первую встречу. Забрал себе укрыв от всех глаз. Он бы сделал все так, как следует. Не пугал, не хамил, не проливал её соленые слезы. Он был бы рядом с ней мужчиной и занял свое место в ее сердце. Нобару казалось была предназначена его душе, но осталась чужой. Никогда он не сможет носить ее на руках, заставлять хохотать, дурачиться, а потом заваливать на постель, чтобы чувствовать ее обнаженное тело под собой. Никогда.       Латунный диск медленно бредет к горизонту, позволяя тому откусить от себя бок. Акура открыто приходит к дому Лиса, лишь около полуночи, когда всем уже давно положено спать и весь свет в окнах кажется уже давно погасшим, но ведь ему дозволины такие вольности? Он верно и сам не ведает, что именно подталкивает его именно к этому решению придти в столь поздний час. Может, знание натуры его Брата, может, само провидение, или его нежелание вновь напугать её, а может, что-то иное. Он выскальзывает на просторный двор тихой тенью, оставляя за своей спиной стену высокого забора и некоторые домовые постройки, даже Юко, навязавшуюся за ним еще утром и упрямо не отходящую ни на шаг. Мужчина старается быть тихим и незаметным.       Но Томоэ ведь так просто не обманешь. Он словно чувствует, знает все всегда перед. И едва подошва тяжелых, кованных сапог Огненного демона, наконец оставляет на земле свой первый след, внимательные глаза Лиса уже встречают незваного, но ожидаемого гостья. Томоэ смотрит на Акуру мгновение, а потом почти сразу отводит взгляд. На нем все та же, неизменного цвета одежда, катана за поясом, он появляется из-за угла, и всего в нескольких шагах останавливается.       — Я думал ты еще утром заявишься. — Звучит знакомый голос Брата, и к Акуре снова приходят эти уже знакомые чувства недосказанности меж ними, недопонимая, даже обреченности. — Ходил все кругами. Заставил себя ждать. — В руке Томоэ появляется тонкая киссеру, его бледные губы обхватывают фитиль трубки и выпускают серый дым в темное небо.       И если бы только в их отношениях все было чуть проще, чуть надежнее, то Акура готов был бы спорить, что руки их сразу скрестились бы в крепком рукопожатии. Они бы перекинулись своим привычным приветствием шутливо, весело, со смехом звонким и колкими фразочками в адрес друг друга. Но вместо всего этого они стоят, не смотрят друг на друга и едва пытаются говорить.       — Это Нингё, — поясняет Акура короткой фразой, в один бросок отправляя в руки Брату сверток принесенный с собой. И специфичный запах морской дичи, сразу бьет Лиса по носу, заставляя еда кривить черты лица. — Отдай Нобару. Я хочу чтобы она жила, пусть даже если и вечность её пройдет не для меня.       Томоэ отмалчивается сначала, но все же едва кивает. Внимательным взглядом вкрадчивых глаз изучая профиль Огненного демона, общую измятость его фигуры.       — Это было лишнее, но, я передам.        И снова повисает удушающая тишина, в которой каждый думает о своем. Такая, что ее можно пощупать пальцами. Плотная. Неприятная. Вязкая. Чувство неловкости душит Акуру изнутри, обхватывает горло, давит и давит. Все, не о чем им больше говорить. И это то, к чему они оба приходят. Растаяла их близость дружбы многих лет. Акура кидает косой взгляд на Брата. Не так ему конечно хотелось поговорить, не только эти пару слов высказать. И разве легче ему станет от того, что он был здесь? Пусть давление с сердца за её жизнь уходит, но рождается новый неприятный зуд. Друг в лице Серебристого Лиса теперь для него потерян навсегда. Его друг остается там, за поворотом судьбы, где не было еще меж ними человеческой девушки, где глаза их смеялись, где жизнь била ключом. Мой друг. И Акура уходит разворачиваясь на пятках, этим своим привычным, размашистым шагом.       — Акура!       Мужчина удивленно застывает, оборачивается, глядит на Томоэ. Тот смотрит на него в пол-оборота, глазами, в которых бьются самые разнообразные чувства: от такой знакомой тоски до стали.       — Останешься до утра? — Говорит он, и мир Акуры снова взрывается. Одна фраза меняет полюса, ориентировку, расстановки. Неужели он все же не убил, не уничтожил окончательно, лишь сильно надломил все то, что они имели и каждый продолжает хранить? — Она будет рада тебя увидеть, — говорит Томоэ, и тут же о Нобару. Акура знает. Почти готов слышать о ней из его уст. Хотя, все равно бьет, холодом отдает прямо по сердцу.       — Нет, ваша жизнь не мое дело…       — Верно, это не твое дело, — и взгляд жжет. — Но дослушай, — просит Томоэ, и, впервые за долгое время они говорят спокойно, настолько спокойно, насколько могут говорить соперники за сердце любимой женщины. — Акура, она много раз спрашивала о тебе, даже беспокоилась, переживала. И, я думаю, нам тоже найдется о чем поговорить.       — Это что, жалость, Томоэ?       — Нет, это мое уважение.       Акура вдруг хмыкает, растягивает губы на косой манер, снова скалится.       — Да катись ты в пекло.       Ему ведь всю жизнь теперь только и остается смотреть на ее лицо, расцветающее лучами радости, при взгляде на другого. Мир отвратителен, он отвратителен, искупался в грязи. Предал, едва не убил, даже получил прощение, а теперь еще что-то хочет? Ее хочет. Хочет быть на месте Лиса, ловить взгляд её счастливых глаз, чувствовать тепло её тела, вдыхать аромат её кожи. Акура артачится. Снова ведет себя малодушно и глупо. Но рот ему вдруг затыкает Юко, появляющаяся из-за его спины в одно мгновение. Просто берет и прикладывает ладонь к его темным губам, давит второй рукой на плечо.       — Мы придем, Томоэ, но позже.       И Лис соглашается, кивает — слабое движение подбородком под взглядом её раскосых зеленоватых глаз, а после оставляет их. Акура одергивает руку Юко резко и грубо, поправляет воротник на своем плаще.       — Ты на кой лезешь вечно, а?       — Акура… — И сказано это с таким легким вздохом, идущим из груди, глядя в след уже удаляющемуся от нее мужчине. И никаких её оправданий. Ведь если он действительно хотел наладить контакт с теми, кто все еще дорог, то шанс на это у него был лишь сегодня. И он его едва не упустил.       После они конечно еще встречаются порой, время от времени, когда она вновь и вновь вторгается в его мир совершенно по свойски и без приглашения. Отбирает у него из рук токкури, нюхает содержимое, морщит нос и по хозяйски уносит куда подальше. Распахивает окна шире, впуская солнце в комнату, заставляя мужчину раньше проснуться, совершенно не обращая внимания на колючесть его взгляда в такие минуты. Она закидывает ноги на стол в подражании ему, усаживаясь напротив, крутит прядь волос на палец и закусывает игриво губу. Иногда Акура ловит себя на том, что наблюдает за тем, как Юко ест принесенные служками сладости. Женщина поднимает глаза, отвечает взглядом на взгляд, а потом манерно и тщательно облизывает свои пальцы. Заставляя того усмехается, качать головой. Во баба. Во чертовка. Она улыбается в ответ, кокетливо, едва заигрывая, но, скорее, по старой привычке, по доброй памяти. Она ведь знает, что было и чем все кончилось, знает, что неразделенные чувства его тяготят, придавливают к земле дебелым весом.       — Скажи, почему ты вяжешься ко мне? — вдруг говорит мужчина, бросая выразительный, давящий взгляд на гейшу.       — А оно тебе надо, Акура? Эгоистичным мудаком ты нравился мне больше, — изрекает спокойным голосом Юко, собирая волосы в высокий конский хвост. И мужчина криво ухмыляется, на свой почти привычный, почти знакомый манер.       — Надо. Теперь надо. Моя жизнь катится хер знает куда, мне даже нечего терять. Совершенно.       — Мне тоже и ни к чему эти вопросы. Вдобавок, со мной тебе веселее, чем одному. — И в ее миндалевидных, раскосых глазах такая внутренняя сила. Ярая и оголенная, та самая, которая часто мелькала и в его взгляде.       Иногда Акура видит, как Юко снова хочет спросить. О ней, конечно же, о Нобару. И взгляд у мужчины вмиг делается таким колючим и опасным, что Юко так и не раскрывает рта. Что толку говорить? Спрашивать? Что было, то прошло. И все. Он не хочет вспоминать, делиться с ней. Она не настаивает. Один раз проскальзывает косвенная память, вопрос с подвохом, и глаза, черные, темные, а у самой опущенные плечи.       Их игры в постели кончились давно. Но даже так, Акура не против её периодического общества. Юко по прежнему его друг, человек, который понимает всю его неправильную и дурную историю, понимает, что было между ним и Нобару, и совершенно не осуждает. Он ей за это благодарен. К тому же, Акуре кажется, что и у ее истории такой же плохой финал. Он уверен, что Юко здесь, с ним, не просто так. И это ее выбор, основанный на одной ей ведомой мотивации.       Юко толкает массивную дверь с огромной круглой ручкой, за которую приходится браться обеими руками, когда заходит внутрь, видит, как вода отражается от стен, как помещение будто мерцает неоном, а тихие всплески воды тревожат поразительную тишину. Огромная комната полнится клубами горячего пара. Гейша прикрывает дверь с обратной стороны, указательными пальцами аккуратно стягивает дзори со своих ног, ступает босиком по холодному и влажному камню. Она находит Акуру в купальне.       Юко подходит тихо к ближнему бортику, садится подбирая свои юбки, ставит обувь рядом с собой, свешивает ноги в горячую воду, ощущая, как та приятно обволакивает уставшие за день ступни. Акура молча поднимает голову над водой, его алые волосы блестят в полумраке комнаты. Он смотрит на нее мгновение, а потом снова отворачивается прикрывая глаза, позволяя ей просто оставаться рядом. Они сидят так молча около двадцати минут, Юко болтает ногами в воде, слышит иногда всплески, производимые знакомыми жилистыми руками. Сидит, заряжается многомерностью тишины в этом месте, титановым спокойствием воды, молчаливой и степенной. И лишь когда Акура случайно или специально едва задевает её ступню, Юко опускает взгляд, который только что бродил по высокому потолку. Мужчина трясет головой, распространяя брызги, несколько капель попадают на юбку кимоно гейши, и она стирает их пальцем, глядит на Акуру, а тот лишь хмуро смотрит вперед. Одиночество бьется под самым его горлом, режет ладони. Юко качает головой. Страшно это — так тосковать, осознавать, что это под ребрами, там, навечно. Страшно жить мертвым среди живых.       — Вылазь уже давай! — И ответная волна брызг прямо в его лицо. Вода струится по волосам, заставляя те в момент липнуть к глазам и скулам.       Юко прижимает руку ко рту, пряча тянущую губы улыбку, черты ее вытягиваются, а в глазах — озорной огонек. Акура поднимается перед ней нарочито медленно, он подтягивается на руках, выталкивая свое тело наверх и оказывается рядом. С него течет вода. Она бежит по плечам, рукам, спине и животу. Мужчина стоит прожигая её темным, и таким знакомым взглядом, но женщина все равно знает, ее не обманешь. Акура-оу уже не тот лютый зверь, не тот одичавший волк. В нем всковырнули человека, надавили на сердце, пусть все вышло дешево, болезненно и так паршиво. А в следующую секунду она уже визжит и хохочет, оглушая своим звонким голосом стены горячей купальни. Акура одним движением руки умудряется швырнуть ее прямо в воду, намочить ей волосы растрепав всю прическу, одежду, заставить ткань липнуть к телу. Юко выныривает отплевываясь, еще посмеивается, убирает мокрые пряди со лба, отжимает волосы вновь усаживаясь на край купели, закидывает ногу на ногу.       Красивая она все-таки. До одури красивая. И рядом с ней в нем словно вновь просыпается игривость прошлых лет, искры из глаз и проказы. Акура рассматривает ее нагло, бегает откровенно раздевающим взглядом по промокшей одежде, останавливаясь глазами на округлостях груди, и ниже, на покатые бедра и открытые рельефные голени её ног. О! Это она все специально ему устроила. Однозначно. Снова дразнит.       — Хочешь? — интересуется Юко, вопросительно изгибая свою точеную смоляную бровь.       — Знаешь ведь, что нет, — отзывается Акура, отворачивая голову.       — Тогда не пялься, — и новая порция брызг прямо в его лицо.        Нет, Акура не спорит с тем, что, возможно, когда-нибудь и захочет еще раз зажать ее гибкое и стройное тело. Это ведь все гормоны, нужда, физиология. Но впервые в жизни о сексе ему совершенно не хочется думать, не хочется думать ни о чьих задницах и дырках. Акура снова вспоминает Нобару. Мимолетом. Ненароком. А потом поднимает взгляд на Юко. У нее лицо все же стало иным за последние годы, острее и хлеще в своих чертах. Да и он будто видит порой, как она тоже что-то вспоминает, голову опускает, мыслям улыбается, набирает в грудь воздуха, вздыхает, на пару секунд позволя себе помечтать. Акура как будто знает. Смотрит и выжидает эти минуты её тишины и покоя.       — И все же, что с тобой произошло? Почему ты вернулась?       Юко встряхивает копной своих густых волос, отстраненно смотрит в окно.       — Если хочешь, то я покажу тебе.        Надгробная плита вся в щербатых трещинах, поросшая сорняками, с высечен именем на ней. Юко давит коленями на землю, чувствует холод почвы и камня, вытирает слезы скатившиеся по щекам. Акура останавливается сзади нее, стоит засунув руки в карманы плаща.       — Нельзя забывать, — выдавливает Юко.       — Нельзя, — соглашается мужчина.       — Я не понимала, когда он отказывал, злилась, а Коджи не хотел, чтобы я к нему прикипала. Каждый из нас рано или поздно понимает, когда приходит тот час.       Так они и стоят. В этой пьесе у каждого свои роли. И замен в жизни ёкаев не производится. Юко снова опускает голову. Акура пялится на плиту. Та стоит гранитным монолитом, скупая и немая. Не будет в жизни Юко платья белого, и звона свадебных колоколов, хора русалок по берегу моря. И сказать ей, что все еще успеет в её жизни наладиться? У Акуры-оу все-таки есть сердце, чтобы так безбожно лгать о том, что и сам так остро чувствует.       Мужчина опускает глаза ниже, смотрит из-за ее плеча и вдруг вздрагивает. На могиле растет цветок, пробивается, листья тянет. Белый, яркий, живой. Акура моргает. На могиле растет подснежник — цветок надежды. Он наливается жизнью, греет зелень и лепестки о солнце, румянится.       Цветок надежды. Цветок жизни. Знак и пазл.       — Мне холодно, — шепчет гейша бескровными губами, и плащ его падает на ее утлые плечи.       Юко просто живет, старается не пережевывать, помнит, не врет себе, не лжет и не лицемерит. Акура просит её однажды — научи. Она качает головой. Не знает как. Это выходит само собой. К тому же, какая она сильная? Так, марионетка в собственных руках. Но жизнь теплится в самом животе, ползет наверх, просится наружу. У Акуры горячее дыхание. У нее выпирают кости на бедрах, а руки — ледяные. У него неспокойное сердце в груди и влажный язык. Они целуются прячась по привычке от всех в ее комнате. Она — увязнув пальцами в его волосах, он — сжав ее талию так, что почти больно. Акура на мгновение прикрывает глаза, вдыхая в легкие искру. И лишь Боги на небесах все смеются. Что им чужие жизни? Так, игрушки, сущие пешки. И им совсем не грешно их потасовать.