Я увлекся

Трудно сказать, почему я решил написать ей. В моей голове эта мысль укладывается, но вбивать кому-то тот факт, что бумажное письмо в её руках сочинял именно я, не стану. А тот, кто так и не сможет понять это, - наверное, ему лучше пойти лесом от этой истории. Я не слышал криков совести, когда моя рука выводила все те нежные слова, даже половину из которых я не мог в действительности приписать ей. Она сама сделала из меня писателя, просто попавшись на глаза такой, какая есть. Я не испытывал к ней никакой симпатии, как, впрочем, и ненависти, только чистый интерес. Чувство можно сравнить со взламыванием серой шкатулки, на которую тебе, собственно, плевать, но ты не уймёшься, пока не сломаешь её замок и не вытряхнешь всё, что скрыто внутри. Кира - что-то наподобие такой шкатулки. Она отсиживает все пары на последних рядах, царапая ручкой свои многочисленные конспекты, укутанные в сотню обложек. Кира действительно умная, как научная трудяга. Или что-то в самом житейском смысле этого слова. Пожалуй, она - одна из немногих девчонок, которых у меня язык не повернётся назвать дурами. Дурами во всех фибрах своей многогранной натуры. Она - не лучшая на курсе с вагоном оценок в зачётке, который следует обычно за отличницей. От неё не выворачивает наизнанку, стоит ей открыть рот, потому что оттуда не польётся вся та научная слизь, которой она зачитывается по ночам. Вообще, она редко его открывает и создаётся впечатление, что люди, которые её окружают, ей до лампочки. Впечатление верное - она почти ни с кем не выдерживает и пары минут наедине. Довольно редко входит в мимолётную компанию, и сразу всё внимание переключается на неё. На самом деле, она не описать какая коммуникабельная, только совсем не пользуется этим в группе. Просто там вряд ли есть человек, который был бы ей хоть на йоту интереснее той же стены, с которой она здоровается всё-таки охотнее. На перерывах к ней часто врывается какая-то девчонка с другой кафедры, сметающая по пути стулья. Этот вихрь производит столько шума, что я вообще с трудом понимаю, почему Кира общается с ней, несмотря на боль в перепонках. Однако этот Вихрь, наверное, одна из немногих, кто заставляет её улыбаться в стенах универа. Остальных своих друзей она всегда носит с собой – истерзанный царапинами плеер и пара наушников. Единственное из ныне существующего, что она может слушать целый день. Когда же к ней в такие минуты подходит кто-нибудь из любителей поболтать, она просто, не делая попыток сбавить громкость или даже изобразить лёгкую заинтересованность, говорит, что не слышит его, и пара маленьких динамиков всё ещё покоится в её ушах. Бывают, конечно, откровенные имбицилы, продолжающие ожидать аудиенции, тогда Кира начинает петь в голос. Меня это веселит, потому что петь она не умеет. Иногда электронный друг даёт сбой, и тогда я, смотря на выражение её лица, обращённое к некоторым однокурсникам, удивляюсь, как ей удаётся сдерживать рвоту. Мысленно нашу аудиторию можно разбить на два класса. Чуть больше половины - люди, которые её просто выводят из себя, с которыми нормой общения она считает повышенный тон. Её искренне забавляет возможность вставить унизительный комментарий в те моменты, когда они пытаются казаться серьёзными и уверенными в себе. Их можно было бы назвать её врагами, если бы она не считала их настолько безнадёжно ничтожными для такого высокого и мифического чувства, как ненависть. Второй класс объединяет людей, которых она терпит. Далеко не потому, что ей выгодно с ними общаться, просто потому что они терпимы. Вообще я с уверенностью могу назвать её стервой, без намёков на шлюху или девушек из песен костлявых реперов, которых вечно предают и бросают. Чертовски честной стервой, если подумать, без режимов двуликой сучки. Сама искренность посылает всякого, кто ей не нравится, без учета количества зелёных фантиков в их карманах и наличия серого вещества в черепушке в случае, если ей понадобится что-то вроде интеллектуальных ресурсов. Меня она, пожалуй, причисляла именно к этим кретинам, хотя открыто своё отношение не проявляла. Не помню, правда, чтобы я подходил к ней больше пары раз за год, но меня она явно видела как парня с сочащейся слюной при одном взгляде на своё отражение. Я уже говорил – я её не трогал, не обращал на неё внимание вовсе. Кира распространяется только на людей, старающихся наладить с ней отношения, или выпендрёжников. Ну а так как каждый живущий в обществе в какой-то мере проявляет себя, то есть является тем самым выпендрёжником, Киру можно причислить к социопатам. Несмотря на это, она не может невзлюбить кого-то безосновательно. И я почти знаю, какие причины она придумала мне. Я курю, очень много курю, и, думаю, мои легкие уже превратились в пару дырявых мешков под рёбрами. Наверное, запах сигарет на мне не идёт ни в какое сравнение с ароматом зелёного чая на её запястьях. Дело усугубляют татуировки. Правда, не прячется под одеждой только парочка - выжженные на шее строчки «Advocatus diaboli» и костлявая рука на предплечье, застывшая в знаке «козы». Но этого количества хватает. И Кира не видит в них того смысла, что я вкладывал. А зря, ведь я чёртов сборник историй. Ну а вид совершенного отморозка завершает мой характер. Нет, я не харкаю девушкам под ноги, не отпускаю пошлых (ну, слишком пошлых) шуток, рисуя в тетрадях половые органы, даже не вешаю за подтяжки Замочкина, который, по правде, иногда прямо-таки напрашивается. Жизнь сделала из меня счастливчика. А Кира не любит счастливчиков. Она гоняется за справедливостью, а люди, которым всё в жизни даётся легко, по её мнению, инвалиды, которых судьба искалечила удачей. А мне везло. Часто и в больших порциях. Оттуда была тонна самоуверенности, которая читалась на моём лице. Словом, для неё я сошёл с кадра очередного фильма в облике пафосного придурка. Я её бесил. Но, как мне казалось, мой прекрасный образ омрачался лишь одним недостатком на данный момент – из меня выходил отвратный романтик. И это было весьма некстати, ведь именно в образе главного соплежуя я должен был явиться перед Кирой в письмах, которые, по правде, выходили у меня через одно место. Я, как студент кафедры иностранных языков, свободно мог изъясниться на четырех языках и немного помурлыкать на французском, но, сколько бы я не долбился в дёсны со словарями, я не знал ни один язык, на котором можно было бы написать Кире. Обыкновенное сухое признание, я был уверен, её не тронет, слишком смазливые строчки она не воспримет всерьёз. А я хотел увидеть горящие уши этой девчонки, расплывающиеся в глупой улыбке губы. Мне нужно было, чтобы она действительно поверила в существование этого мифического дурачка. "Я честно теряюсь, стараясь написать тебе. Потому что обычно такие письма должны заставлять сердце биться быстрее. А я не знаю, чем можно заставить биться твоё. Не знаю, чем тебя можно удивить. И это кажется невозможным, учитывая насколько удивительна ты. Мне бы очень хотелось написать что-нибудь, отчего ты, возможно, улыбнёшься. Но обыкновенные слова в таких случаях вряд ли подействуют на тебя. И я действительно боюсь перевертеть предложения настолько, что, едва прочитав, ты сочтёшь это за пафосную глупость. Не стану признаваться тебе в любви, ты вряд ли мне поверишь. Но всё равно не буду отрицать, что ты мне нравишься. Абсурд, но, наверное, я почти влюблен. Мне хочется думать, что только я замечаю в тебе то, что не видят остальные. Трудно сказать, что это. Это определение ясно читается только в моей голове. Я не трус и отвечаю за свои слова, но всё равно я не представлюсь. Только, чтобы заинтересовать тебя, занять твои мысли." Меня так и подмывало вывести с десяток сердечек и залить всё приторным запахом духов. Добавить сарказма. К горлу поднималась рвота, как только я понимал, что всё это написал я. Вообще, большой акцент я вложил в сам факт осязаемости письма, то есть в бумажную записку от руки. Нужно было адски ошеломить её, а электронное сообщение не так эффектно. Я согнул листок пополам, сунул в карман и отправился в библиотеку, где она точно смогла бы его найти. Читальный зал встретил меня не слишком приветливо. Главным образом меня встречала библиотекарь. Всех посетителей она знает в лицо, а во мне видела подвох. Я не был похож на Киру или Замочкина, меня не пёрло от перекрученных ниток на руках и плёночных фотоаппаратов, из-за которых можно было бы вычислить во мне хипстера. Она меня не любила. Вообще, я мастер пик-апа дам, чей возраст кокетливо ими умалчивается, но в этот раз я посягнул на дело всей её жизни. «Библиотека – вымирающее хранилище информации. Всё заменяет интернет». И я, такой придурок, решил заявить это женщине, что регистрировала читательские билеты всех первокурсников. В этой милой даме, с ядовито-фиолетовой губной помадой и настолько искусно нарисованной на щеке мушкой, что очень хотелось предложить ей салфетку, и не эксперт распознал бы человека, чьей лучшей подружкой всегда был Лев Толстой. Я учтиво кивнул в знак приветствия и завернул за стеллаж с иностранной литературой. Пару раз я уже следовал за Кирой, и дважды она брала словарь с синонимами испанских слов и небольшой словарик с их толкованием, листала его не больше пятнадцати минут, свалив все вещи на дальний стол, и уходила. Я вытащил толстый том и открыл его где-то на середине. Ярко послышался запах зелёного чая. Я вложил листок, проследив, чтобы кончик чуть выглядывал из закрытой книги. Дальше я нашёл себе пункт наблюдения - смахнул рукавом слой пыли с подоконника, примыкавшего к самой дальней стене, и уселся так, чтобы сквозь щель прикрывавших меня стеллажей можно было разглядеть её место. Кира должна была явиться в ближайшие полчаса и устроится именно за шестой стол справа. Она вроде любила идти на поводу у своих привычек. Кира никогда не натирала корешки книг, называя их своими друзьями, она не поедала килограммы страниц, упиваясь своей начитанностью. Но местная библиотека ей, должно быть, нравилась. Пыльные подоконники, четырёхметровые окна и высокие стеллажи, среди которых можно нюхнуть старину. Успокоительное чистой воды для её вспыльчивой натуры. В назначенном месте скоро замаячило её клетчатое платье, и послышался звук приземлившейся сумки. Я пригляделся. Кира устало собрала волосы в небольшой хвост и склонилась над конспектами, переписывая что-то из того самого словаря. Сегодня она была более чем невнимательна и, просидев ещё двадцать минут, стала собираться, всё ещё не замечая излитие души моей. Я чертыхнулся про себя, заметив, что она уже задвигает свой стул и сгребает книги в охапку. Тогда я откинулся назад и прикрыл глаза, думая, куда бы сунуть этот чёртов листок в следующий раз, да и стоит ли страдать этой ерундой вообще. Я ждал её удаляющихся шагов, но их не последовало. Взглядом я проследовал к щели между полками - девушка заинтересованно застыла, вертя в руках мой листок. Я довольно ухмыльнулся. Кира, всё ещё стоя на ногах, читала письмо. Ровно дыша и не колотясь от смущения о стену. Словом, слишком спокойно, как мне казалось. Затем она как-то неловко села обратно на стул и немного отодвинула книги, что до этого прижимала к себе. Наверное, она читала повторно. Честное слово, я начал волноваться, как первоклашка со своим первым сочинением. Тем временем она завертела головой по сторонам, будто бы выискивая кого-то. Выглядела она так, будто была уверена, что автор всё ещё прячется среди книг, - довольно глупо. Но это была не та глупость, в которой я хотел её застукать. Уже через мгновение я понял, чего ждал. Та самая реакция в точности отразилась в ней. Кира чуть улыбалась, углубившись в моё письмо в третий раз. Прикусив нижнюю губу и наполовину съехав под стол. У неё выходила неуклюжая улыбка, слишком неуклюжая для неё. Мне даже показалось, что на её лице загорелся чёртов лёгкий румянец. Последняя стадия долбанного девичьего счастья. В душе у меня что-то сдохло.