Я увлекся

Кажется, я как-то называл себя отважным малым. Забудьте. Есть кое-что, от чего мне хочется трусливо бежать. И это не нормальные чертовы страхи, которые должен испытывать молодой парень, вроде меня. Это не то, что можно назвать фобией и вылечить алгоритмом упражнений, что выпишет психотерапевт. Нечто, о чем говорят "режет без ножа". Словом, я о женских слезах. Легенды о всепоглощающем страхе перед плачущими женщинами с детства вселяются в маленьких мальчиков не просто так. Я бы сказал, они правдивы. Правдивы настолько, что имеют право не зваться легендами. Осознать это и принять своё поражение - своеобразный обряд посвящения в мужчину. Ты можешь называть это чушью ровно до того момента, пока не столкнешься с этим сам. И я столкнулся. День был никаким. Ни солнечно, ни пасмурно. Ни тихо, ни шумно. Ни замечаний, ни поощрений. Я не заметил, как он начался, как не заметил и его конец. Угнетающая повседневность. День может считаться никаким, если тебе не о чем рассказать. День, когда ты просто существуешь. Я к таким моментам отношусь с подозрением. Потому что, по сути, я их люблю. Ты вроде ничего не делаешь, но в то же время чувство безделья тебя не трогает. Идеальная экономия энергии. Но на такие вещи всегда есть штука, которую люди обычно обвиняют в своих неудачах. У нее много имен, для меня это "закон подлости". Стоит тебе подумать, что все идет неплохо, как что-нибудь появляется, чтобы тебя переубедить. Под конец никакого дня я с затравленным видом озирался по сторонам в поисках подлянки, что мне готовила судьба, согласно этой аксиоме человеческих неудач. Ладно, на самом деле, я просто был немного удивлен, идя по пустеющим коридорам университета и не натыкаясь буквально ни на что. Я чуть было не совершил оплошность и не улыбнулся всему этому отсутствию чего-либо. Меня вовремя остановили чей-то короткий всхлип, что звонким эхом отлетел от голых стен, и одинокая фигура, маячащая у подоконника. Девушка стояла спиной ко мне. Я видел сотню таких спин, но почему-то в мыслях я уже начал надеяться на то, что это всё же была не та самая. Мозг твердил поскорее сменить коридор, и я почти послушал его, повернувшись к первому же повороту, как она всхлипнула ещё раз. Я остановился, и новая волна подозрений накрыла меня. Я знал, что мне вообще не стоило там быть, но я всё равно медленно направился к ней. Её коричневая сумка была отброшена куда-то в запылившийся угол окна, рядом лежала расползающаяся толстая тетрадка, из которой беспорядочно торчали страницы. Её обладательница вцепилась пальцами в край подоконника, сосредоточенно пытаясь успокоиться. Если кто-то когда-то называл девушку очаровательной во всяком состоянии, то он, вероятно, никогда не встречал настоящую. Нос совсем красный, волосы мокрыми от слез прядями липнут ко лбу и щекам, глаза начинают опухать от соли, течет нос, и она бесконечно им шморгает. Истерика накатывает волнами так, что она не может внятно говорить и заикается, заикается. Стоило уйти уже тогда. - Кира, - я старался сказать как можно тише, чтобы, наверное, не испугать. Получилось как-то хрипло. Она дернулась на звук моего голоса, и, не оборачиваясь, провела тыльной стороной ладони по мокрым глазам, прячась где-то в челке. Она не хотела видеть меня, не хотела, чтобы я видел её. Поэтому она протянула руку к ремешку своей сумки, собираясь скрыться и снова спрятаться где-нибудь в одиночестве. Я ей почти позволил. - Пусти, - её надорванный голос, который она старалась спрятать в ледяном спокойствии. Я не заметил, как моя рука обхватила её чуть ниже локтя. Кира все еще не поднимала головы. Она дернулась ещё раз, но я только крепче сжал её руку. Она повторила громче и надорванней, - Пусти! Я не знал, что ей ответить. Я не мог сказать "нет", как и разжать будто бы окаменевшие пальцы. Я не знал, что с ней. Но я не был уверен, что имею право спрашивать об этом. Мы не были приятелями, мы еле тянули на знакомых. Она снова дернулась. И ещё раз. Сильнее. Я держал её. Она снова произнесла: "Пусти". И еще раз. Громче. Я все еще держал её. Она подняла голову и встретилась со мной глазами. Там было что-то, граничащее с нескрываемой злостью и угрозой. До смешного неприкрытой угрозой, исходившей от маленькой трясущейся Киры. Но я не смеялся. Она несколько секунд, не двигаясь, не отрывала взгляда. Холодно и уверенно. И вдруг что-то у неё внутри сорвалось. - Пусти, пусти, пусти! - она беспорядочно повторяла одно и то же, не прекращая попытки вырваться. Я ничего не предпринимал. Она сорвалась. Кира все еще не кричала, но от этого было не намного лучше. Её трясло. Она рвала и рвала свою руку, а я всё ещё не знал, что ей сказать. Вдруг она вспомнила про вторую руку, потому что я почувствовал, как она начала глухо бить меня своей сумкой. Её глаза все еще блестели. Она уже не замечала, что плачет. У неё была истерика, и я не знал, что делать. Я чувствовал адскую безысходность. Её нужно было успокоить. Стоит ли говорить, что у меня не было опыта в этом. Я помнил, как сильно нужно было ударить Санька, чтобы привести его в чувство. Я помнил, что нужно было сказать младшему брату, когда мама умирала. Но я просто не мог помнить, как успокоить Киру. Похоже, она устала, потому что скоро её рука безжизненно повисла в моей. Она демонстративно разжала вторую кисть, и её сумка отстраненным звуком рухнула на пол. В понимании Киры, сейчас она представала передо мной слабой, никчемной, истеричной. В моем же понимании, она была открытой, настоящей, пусть и истеричной. Она плакала. Она так до невозможного открыто плакала. И эта мысль судорожно билась в моем сознании. Она не пыталась что-то объяснить, потому что знала, что начнет задыхаться в словах, стоит ей начать. Нужно было всё это остановить. Я как-то со стороны увидел, как моя рука подтянула Киру ближе, а вторая обвилась вокруг неё где-то на уровне лопаток, окончательно прижав её к себе. До нас медленно доходило то, что я делаю. - Тише, - единственное, что пришло мне в голову и тут же слетело с губ тихим звуком. Я чуть было не прижался губами к её макушке, но вовремя остановил себя, утыкаясь подбородком в её волосы. И она затихла. Пораженно замерла у меня в руках. Повисло душное молчание с какими-то отголоском неловкости. Я медленно зашарил глазами по сторонам в поисках хотя бы чего-то, потому что я правда не знал, как остановить это. Поначалу, я думал, что Кира первой начнет вырываться, я бы отпустил. Наверное. Но она продолжала упорно ничего не делать, только поддаваться обстоятельствам, мне. Я повторно, кося глазами в сторону окна, заметил увесистую тетрадь, между страницами было зажато что-то знакомое. У меня почерк не один на миллион, но я, собственно, увидел не почерк. Это была полотная, шерховатая на ощупь, чуть желтоватая бумага. В точности такая, на какой писал я. Это были мои письма. Я сопоставил факт бумажного влюбленного, от которого девчонка уже около двух недель ничего не слышала, и факт её слез. Черт. Я думал, её это не трогает. Легкое внимание, не более того. Но она ревела. Ревела из-за несуществующей причины. Ведь её не было. Это был я. Я написал ей только трижды, но уже успел залезть в душу. И меня это злило. Я чувствовал, как она еле касается носом моей груди, ещё некоторое время. Я совру, если попытаюсь сказать, сколько это продолжалось, потому что в такие моменты внутренний секундомер всегда врет. Вдруг из её сумки заиграло соло гитары знакомой группы. Кто-то настойчиво заставлял её телефон звонить. Кира еле ощутимо напряглась, не зная, что ей делать дальше. Честно, она продолжала неподвижно оставаться прижатой ко мне. Мелодия на мобильном уже стучала по ушам барабанами, но она все еще не двигалась. Мне было смешно. Черт, до чего же часто она заставляла меня смеяться. Я аккуратно переместил губы на место, где секунду назад был мой подбородок, и буквально выдохнул ей в макушку, улыбаясь: - Можешь ответить, - она не видела моего лица, но все равно знала, что я ухмыляюсь. Стоит ли говорить о том, что ей это не понравилось. Она незамедлительно высвободилась, грозно отталкивая меня локтями, и с каким-то особым ожесточением дернула на себя свою сумку, которая с томным грохотом своих внутренностей оторвалась от пола. Я не видел, как она торопливо копошились в ней в поисках телефона, потому что просто ушел. Мне нужно было сделать кое-что. *** У меня уже неприятно зудило в горле от сигаретного дыма, но я упрямо щелкал затвором зажигалки, что упрямо отказывалась выплевывать огонь. Наконец пластмасска сдалась, и я победно затянулся, чуть сжимая пальцами тонкий листок. Я собирался написать Кире. На этот раз я вообще не мог объяснить, что у меня в голове. Что с головой. Чувствовал себя каким-то психом. Потому что человек не может считаться психически здоровым, если его реакция неадекватна. А я неадекватно реагировал на Киру. То есть на причину её слез. Меня злило то, что парень, которого толком не было, вызывал у неё столько чувств, так затрагивал её душу, так, черт возьми, волновал её. И выводило больше всего то, что этим парнем был я. Странное чувство. Я не был уверен, что называю его правильно, но, вероятно, я ревновал. К самому себе? Отчего-то мне было не слишком смешно. Я затянулся напоследок и взял в руки ручку. Никакой идеальной бумаги, почерка, слов. Только я. Всё только от меня. Я прислонил листок к стене. "Не слишком классно осозновать, что меняешься. Откровенно дерьмово. Я о том, что ты творишь. Я теперь говорю много "наверное", "не знаю", тошнотворных "может быть". Через пару дней начну заикаться. Превратила меня в сопливого дурилку Шурика. Девочка-ведьма. Меня злит, что все мои случайные мысли однообразны. Все однообразно сводятся к тебе и ко всему, что делаешь. В ушах вечно рябит твоё имя. Кира-кира-кира. Уже тошнит, а я все не могу это остановить. Уверен, что не люблю тебя. Почти. Не знаю, к чему относится "почти" - "люблю" или "уверен". Черт, ты не заставишь меня сказать это. Не сегодня. Я увлечен, да, до одури увлечен тобой. И меня тянет треснуть голову о стену, когда думаю, что, наверное, это еще не все. Что я на какой-нибудь гребанной первой стадии. Весь твой, редкостный кретин." Я хотел написать еще что-нибудь грубое, чтобы закрыть ключевое слово "увлечен". добавить сарказма, похожие ощущения накатывали пару месяцев назад . Но мне не хотелось. Я затянулся поглубже и прижался губами к листку, медленно выпуская сигаретный дым. Хрипло хохотнул, подумав, как это выглядит со стороны. Не раздумывая больше, согнул письмо пополам и отправился в обитель дамы с фиолетовой помадой на лице. *** Согласен, последняя встреча с Кирой выдалась немного... неловкой. Да, неловкой, хорошее слово. Но я, во славу развитию, лет 5 как миновал возраст, когда бы я мог застенчиво отводить взгляд и утопать в тени, что ресницы отбрасывали бы на моих щеках. Словом, в следующий раз я зашел в аудиторию в точности так, как обычно. Коротко кивая каждому, кто со мной здоровался, прошел на свое место и намеревался оставаться там все 3 пары. Я чего-то ждал. Кира сидела на несколько рядов выше меня. У неё было преимущество в месте обзора, со своей "стрелковой зоны" она могла безнаказанно прожигать взглядом мой затылок. И на этот раз это не было моей паранойей. Я несколько раз в полуобороте замечал её запнувшиеся на мне глаза. Для той, что прочитала моё последнее письмо, она была сегодня смелой. Из чего я сделал вывод, что либо до неё совсем туго доходит, либо она его просто не прочитала. Я все еще верил в привлекательность её умственных способностей, поэтому остановился на последнем. Я еще раз провел рукой по затекшей от усталости шее, медленно поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Взглядом пробежался по верхнему ряду, ловя Киру. Та поспешно повела глазами на спину моего соседа и дальше. Я самодовольно улыбнулся. Мне вдруг захотелось поиграть. Последняя лекция прошла до забавного быстро для меня и мучительно медленно для Киры, судя по тому, как раздраженно она вылетела за двери. Я же остался сидеть на своем месте, хоть все тело у меня порядком устало от неменяемой позы. Но я уже говорил, что ждал чего-то. Я расслабленно вытянул ноги, открывая что-то вроде курсовой. Точнее то, чем должна была быть папка с белыми листами. Профессор на меня поглядывал недоверчиво, для него было странным само мое появление на его паре. Не стану говорить, что мое присутствие здесь после неё, да ещё и с проектом в руках его насторожило. Я попытался продолжить в его глазах карьеру хорошего мальчика, но отчего-то в голове я только мысленно считал шаги от библиотеки до двести семнадцатой аудитории. Она ворвалась неожиданно. Слишком быстро, я даже не успел закончить список её возможных реакций. Но, посмотрев на неё, я понял, что дай она мне на этот перечень хоть сотню лет, я не смог бы угадать. - Ты! - её голос подрагивал от чего-то, сдерживаемого ей. И я не понял. Черт, я совсем не понимал. Она бежала сюда, неслась разобраться со мной. Она злилась на меня. Все это выдавали её чуть растрепанные волосы, сбившееся дыхание, адский румянец на щеках. Но я не понял, что тогда было с её глазами. В них что-то настойчиво напоминало слезы. Взгляд был совсем рассредоточенным и бесконечно бегал по моему лицу, избегая только глаз. В зрачках читалось что-то восторженное, наверное. Но окончательно её выдавали губы, а точнее зубы упрямо вонзающиеся в нетерпеливую улыбку. Ей не нравилось то, что с ней творилось. Она хотела бы чувствовать только злость и раздражение. Но она даже не подумала о том, чтобы успокоиться, вытереть слезы, изобразить равнодушие или вообще не искать меня. В руках она сжимала мое письмо, яростно, наглядно демонстрируя свой гнев. Я ей не верил, не в этот раз. - Ну, - я встал на ноги, чуть склоняя голову на бок и улыбаясь ей, как последний кретин, - Я.