Я увлекся

Я вообще крепкий парень, и много людских страхов обходят меня стороной. Но в последнее время меня серьёзно настораживал я сам. Точнее, моя голова. Точнее, та её часть, что слишком часто возвращалась мыслями к одному человеку. Я говорил, что не был влюблён. Я бы признался себе в первый же день, забейся моё сердце в исступлении при её приближении. Ну, или если бы мои коленки начинали ходить ходуном. Впрочем, я не знал, каково покрываться мурашками от чувств к кому-то. При этом я с какой-то радостной уверенностью заявлял, что Кира не была объектом моей искренней и чистой любви. Но говорю – меня пугало собственное наваждение ежечасно возвращаться к ней в мыслях. Сначала я мог бы всё связать с тем, что мы учимся в одном институте, и в его стенах хрениллиард вещей, напоминающих о ней. Я смирился и радовался. Но мы вышли на весёлые каникулы, и часть меня продолжала искать шоколадную сумку в толпе, при слове «девушка» ловить в голове её возведённые к потолку глаза и покрасневший от холодного пива нос в баре. Радовало то, что я ещё не выводил её имя на запотевшем стекле. Последней каплей стал тот факт, что я начал замечать её отсутствие. Один из самых кошмарных симптомов. Но здесь я не остановился – более того, я стал замечать предпосылки к её отсутствию. Такие как, например, неправильно завязанный шарф у Вихря или совсем уж притихший Араськин, который жил только пылающими взглядами в её сторону. Я мог чертыхаться и скакать в голове от одной мысли к другой, но прекратить всё выше перечисленное я не мог. Всё разрешила пара дней. Может быть, спор в баре канул в алкоголе для меня и Киры, но не для обстоятельств, оставивших меня, Киру, Замочкина и груду книг наедине. Не люблю слово «судьба», но что-то вроде неё заставило библиотекаря вспомнить о том, что именно факультет иностранных языков задерживает у себя больше пяти десятков книг. По самому справедливому решению возвращать их было велено тройке самых зачастивших в библиотечные залы. Понятия не имею, что в этом списке делал я, только трижды пересекающий порог, но, наверное, всё дело было в моих тёплых отношениях со стражем книжных полок. Итак, мы дружно кривым строем шествовали к книжному хранилищу. Замочкин всё это возглавлял, сгибаясь под стопкой рыжеватых томов, за ним шёл я и, откровенно говоря, чувствовал себя немного виноватым за то, что не взял что-нибудь полегче (ведь парнишка впереди в точности повторил мою поклажу в лице настоящего мужика). За мной, собственно, шла Кира, на правах девушки теребившая краешек бумажной таблицы спряжения глаголов. Её пронзительный взгляд будто прожигал мой затылок, и я несколько раз останавливал себя в побуждении обернуться. В конце концов, это могло оказаться всего лишь моё наваждение. Мы разошлись по секциям, расставляя всё по своим местам, как вдруг меня отвлёк голос: - Покажи свои татуировки, - я обернулся и недоумённо посмотрел на Киру, что толкала корешок какой-то жирной книги на своё место. Она наконец втиснула его на полку и, смахнув клочок чёлки с глаз, поймала мой взгляд. - Моё желание, - спокойно пояснила она, пожав плечами, но в её глазах еле отсвечивало что-то, что не слишком вязалось с равнодушием. Я усмехнулся и, в её манере пожав плечами, закатал левый рукав выше предплечья, затем расстегнул пару верхних пуговиц рубашки, приспуская воротник. - Мне покрутиться? – чуть заметно ухмыляясь, спросил я. Она меня проигнорировала, подходя ближе. Затем, чуть щурясь, осмотрела костлявую кисть, сжатую в знаке козы и, зайдя мне за спину, остановилась на строчке, выжженной у меня на шее. Я не был вполне уверен, что она умеет читать на латинском, но всё же воздержался от пояснений. Просто не хотел сгореть заживо. - «Адвокат Дьявола»? – мне показался её голос чуть теплее обычного, - Почему? - Это не мои слова, - в моей голове заиграло странное веселье, связанное с этим воспоминанием. Я не знал, нужно ли было ей всё это рассказывать, но тот факт, что это было её желание, меня успокоил, – Самойлов не слишком ладит со своим отцом. Тот хочет вырастить из него наследника своей фирмы, а Саша при каждом удобном случае посылает бизнес отца куда подальше. Оттуда он подался в юристы, оттуда он попадается ему на глаза только в хлам пьяным. На тот момент он всё ещё жил с семьёй, и выгораживал его перед Самойловым-старшим обычно я. Как-то под Рождество он напился до полного бреда, и, когда я притащил его домой и уже приготовил очередную копну весомых доказательств его невиновности, он принялся зажимать мне рот руками и поздравлять всех с Рождеством. Тогда его старшая сестра, хохоча и пиная сыпавшего радугу Саню, нацарапала мне ручкой на шее “Адвокат Дьявола”. Я решил оставить. Кира стояла передо мной и открыто смеялась, думаю, уже оставив заметку не забыть рассказать отличный повод для подкола Саньки Саньке. Я тихо вторил её смеху. - Это всё? – я почти услышал разочарование в её голосе. Тут уже я позволил себе ухмыльнуться в открытую. - Малыш, если ты хотела увидеть меня без рубашки, тебе нужно было только попросить, - каким-то особенно хриплым и снисходительным тоном обратился я к ней, расстёгивая пуговицы на манжетах. И я громко рассмеялся, смотря, как она кинулась звать меня дураком, стукнув по груди. Я стянул рубашку через голову, не расстёгивая пуговиц. Я не говорил до этого, какой смысл скрывали остальные татуировки на моём теле. Но я не просто так спрятал их под одеждой. И, если честно, мне не хотелось, чтобы она спросила. Я отложил рубашку на груду книг. Кира снова подошла ко мне, пробираясь взглядом к строке, что была вырезана чернилами у меня на рёбрах, где-то под сердцем. “Nihil habeo, nihil curo”. Я немного напрягся, вспоминая день, когда эти буквы появились на моей коже. Кира, заметив что-то во мне, бегло подняла глаза к моему лицу. Но тут же снова вернулась к латыни. Её навыки в латинском, по всей видимости, были не слишком велики, потому что никогда ещё Кира так долго не возилась с одним предложением. Она опять прищурила глаза, одними губами беззвучно произнося его снова и снова. Может, она и не знала мёртвого языка, но была достаточно начитана, чтобы узнать цитату древности. На миг её губы остановились. В ней читалась догадка, которая повергла её в какую-то мрачную задумчивость. Она, едва касаясь моей кожи, провела по надписи пальцами, и её губы тихим шёпотом выводили какие-то особенно тяжёлые для меня слова: - Ничего не имею – ни о чём не забочусь, - она на долю секунды замерла и снова провела пальцами по надписи, что-то осознавая про себя. В этом прикосновении было что-то странное. Я не мог дать ему название. По мне пробежалась дрожь. Я бы мог сказать, что в библиотеке очень холодно, или что в голове снова возник тот день, но я ведь не обманываю себя, верно? Поэтому эту дрожь вызвала только она. Всё было слишком близко. В ту же секунду, опомнившись, она отдёрнула руку, и спокойно, будто бы не она сейчас водила рукой по моему голому торсу, а меня в ответ била эйфория, отошла на пару шагов назад. Повисло молчание. Я не люблю недосказанность, и поэтому именно я нарушил звенящую неловкость: - В день, когда я... - Не надо, - резко она прервала меня, не дав договорить. Немного удивленный, я продолжал смотреть на неё. Она избегала зрительного контакта, смотря куда-то сквозь меня. Казалось, она сложила немного фактов обо мне во что-то целое, что выливалось в причину того, почему каждый Новый год я праздную только с Самойловым, почему я последний закрываю все зачёты, не боясь оставить долги на каникулы, почему ко многим вещам я так пофигистичен. Просто мне действительно не перед кем отчитываться за эти самые вещи. Словом, просто у меня не было семьи. И теперь Кира выглядела до душевного скрежета виноватой, потому что она узнала кое-что, что в каком-то смысле было закрыто. От всех. Больше всего мне не хотелось видеть в ней сочувствие. Нет, только не в ней. Я хотел прежнюю Киру, поэтому я спокойно продолжил: - Когда я сделал себе эту надпись, умер мой младший брат, - обычно люди останавливаются со вздохом на таких моментах, закусывают губу, сдерживая слезы. Но сейчас не было место подобным сантиментам. Во мне металась мысль заставить человека напротив проглотить и намёк на жалость. - В прошлом году он просто не пришёл со школы, в следующий раз я видел его уже в морге, - я знал, что говорил чересчур небрежно и безучастно. В моих мыслях уже несколько раз прогремело слово 'прости', адресованное ему за то, что я говорил сейчас так. - Три года назад мама, - я продолжал смотреть ей в глаза, - рак. Я не думаю, что какой-либо человек на нашей чертовой планете способен сказать после такого что-то, кроме заеженного "мне жаль". Но мне на какой-то момент показалось, что у неё на языке было действительно что-то другое. Я прикрыл глаза, наслаждаясь тем, что впервые не слышу ровно ничего после своей короткой истории. Кира молчала, я молчал. Не знаю, сколько бы ещё мы дышали одним воздухом, не заверни у стеллажа Замочкин, недоуменно разглядывая нашу картину маслом. Полуголого меня, не сводящего глаз с Киры, что пряталась глазами где-то в чернильных буквах у меня на ребрах.