Когда отступают морозы
Ангел (подлетая ко Дворцу судеб): Сейчас и посмотрим, кто из нас прав, г-н Вершитель. Вы думаете, раз вы главный, то вам все можно и все сойдет с рук? Нет, придется вам ответить. Стражник: Ваше приглашение? Ангел (шарит по карманам): Да где же оно? Здесь же было, подождите. Стражник (со скучающим видом): Жду. Ангел (растерянно озираясь): Да что ж это такое? С утра было в папке. Куда же оно могло подеваться? Неужели снова проделки…? Нет, ну, это совсем не годится, на такие подлости пойти! Советник Вершителя (поднимая с пола бумажку, выпавшую из портфеля Ангела, когда тот доставал папку и искал билет): Это не ваше случайно? Ангел: Ох, как же это я, благодарю вас! Советник (улыбаясь одними уголками губ): Идемте? Зал заседаний. Ангелы, советники, всевозможные чины во фраках. Огромные люстры освещают зал, придавая всему действу торжественный вид. Ангел немного растерян, так как раньше не был здесь. Это его первое дело такого рода, да еще и во Дворце. У Ангела дрожат коленки, но он держится стойко и проходит к своему месту. Вершитель судеб, который сидит за столом через проход, приветственно кивает ему. Появляется Верховный судья, все стихают и усаживаются на места. Судья: Уважаемые советники, ангелы и все находящиеся здесь, мы начинаем торжественную церемонию награждения Ангела-Хранителя за огромную роль, которую он сыграл в судьбе своего подопечного Штольмана Якова Платоновича… Ангел (растерянно оглядываясь по сторонам, ловит хитрый взгляд Вершителя): Не понял… Судья: Согласно доказательствам, предоставленным г-ном Вершителем и его подчиненными, он проявил чрезвычайное мужество в спасении жизни г-на Штольмана, и за это награждается почетным Затонским Орденом высшей степени. Прошу подойти для вручения награды! Ангел воплощает собой один сплошной знак вопроса и непонимания происходящего. Судья (облик которого постепенно исчезает, а на его месте вырисовывается лицо стражника из карцера): Вы свободны, можете идти. Ангел (разочарованно бормоча себе под нос): А счастье было так возможно, так близко… Стражник: Что? Ангел: Да так, ничего. Стражник: Велено сказать, что вас вызывает Вершитель судеб. Ангел: Когда? Стражник: Сию минуту. Ангел заходит к Вершителю. Тот, загоревший и выглядящий отдохнувшим, улыбается. Вершитель: Ну что, поздравляю! Ангел (недоуменно): Позвольте полюбопытствовать, с чем? Вершитель: Благодаря вашим стараниям г-ну Штольманe Якову Платоновичу даруется жизнь и возможность делать с ней, все, что угодно, в разумных пределах, конечно. Ангел: Вы не шутите? Вершитель: Какие могут быть шутки? Вот приказ, скрепленный гербовой печатью. Ангел (читает, доходит до конца и поднимает взгляд): А Анна? Вершитель: Что Анна? Ангел: Теперь он может быть с Анной? Вершитель (ворчит): Ох, не знал, что вы любитель водевилей. Вы же изо всех сил старались помешать их встрече. Ангел: Так это потому, что в прецеденте… Вершитель: А кто вам сказал, что все будет так, как в прецеденте? Ангел (разочарованно): Получается, от меня ничего не зависело? Все зря? Вершитель: Ни в коем случае! Вы были одним из тех, благодаря кому Штольман остался жив. Но самое главное, если бы вы не подали ходатайство о пересмотре дела... Ангел: А зачем же вы тогда весь этот сыр-бор устроили? Вершитель: Ну, согласитесь, так ведь намного веселее получилось? Ангел: Как можно играть с судьбой человека? Вершитель (гневаясь притворно): Так, если вы не остановитесь, я отменю свое решение. Ангел: Нет-нет-нет, я уже удаляюсь. Один только вопрос, можно? Вершитель (сменяя гнев на милость): Слушаю. Ангел: Вы сказали, я был одним из тех. А кто еще хотел, чтобы он остался жив? Вершитель: О, да их целая палата. Даже не палата, а Клиника. Я давно уже за ними наблюдаю. Редкостное явление в нашей жизни. Молодцы фиолетовые старушки! Ангел: Эээ…. Фиолетовые старушки? Вершитель: Кхм… Придется мне раскрыть вам эту тайну. Сейчас по вайберу ссыль брошу. Зайдите, почитайте, не пожалеете. Ангел удаляется, а Вершитель включает ноутбук и, потирая ладошки, радостно восклицает: «Ну что, девочки, по кофейку?»
****** Эпилог В два часа пополудни небольшой, но уютный ресторанчик “Chateau de Fleur” на углу Елисейских полей гостеприимно принял еще двух посетителей, пытающихся укрыться от дождя. Нет, это, конечно, был не ливень, но если простоять под ним с полчаса, можно было запросто промокнуть. С утра ничего не предвещало изменения погоды, поэтому ни Анна, ни Петр Иванович не взяли с собой зонтов. Они присели за столиком у окна, и, заказав чай, продолжили разговор, прерванный внезапным дождиком. - Марья Тимофеевна спрашивает, с кем ты разговариваешь, а ты что? – напомнил Аннушке, на чем она остановилась, дядя. - А я не успеваю ничего сказать, потому что раздается папин голос. - А Штольман что? - Я показываю ему жестом, чтобы спрятался за шкафом, а он отказывается. - А ты? - А я совершенно растеряна и не знаю, что делать. - Ну, а Штольман же что? - дяде не терпится узнать, чем же все закончилось. - А он просто идет к двери, открывает ее и говорит «Простите за столь поздний визит, я пришел просить руки вашей дочери» и преклоняет колено, - на лице Анны появляется улыбка. - У мамы глаза как две луны, а папу я таким растерянным никогда еще не видела. - Полжизни бы отдал, что увидеть это воочию, - улыбнулся Петр Иванович. - Погоди, дядюшка, это только начало. Мама, моя стойкая мама, которая когда-то убила из дробовика змею, падает в обморок. От пламени свечей загораются кружева на подоле ее платья. Папа кричит «Прасковья, воды» и бросается на кухню, а Яков Платоныч снимает с себя пальто и набрасывает сверху, пытаясь затушить. Мама приходит в себя, Яков Платоныч как раз склоняется над ней. «Что с вами? Вы в порядке?», спрашивает он, а она смотрит на него туманным взглядом. «Да», еле слышно произносит мама. «Так вы согласны выдать за меня Анну?», спрашивает он. Мама снова закатывает глаза под лоб, а Штольман говорит «Значит, согласна». Тут появляется папа и окатывает их обоих ледяной водой из ведра… - А Виктор Иванович? - А что ему оставалось? – глаза Анны заискрились смехом. – Он, конечно же, тоже был согласен избавиться от своей нерадивой дочери. - Ну, такое скажешь, Аннет, - посерьезнел Петр Иванович. – Да они в тебе души не чают. - Да знаю я, знаю, но, согласись, выдать замуж дочь, которая до этого и слышать не хотела о доме и кухне, это счастье. - В некотором роде, безусловно, - согласился дядя. – И как тебе твоя новая жизнь? - Пока мне все нравится, - во взгляде Анны появилась лукавинка. - Но, с другой стороны, прошло всего каких-то два месяца… Легкая певучая речь племянницы ласкала слух. Петр Иванович смотрел на нее с нескрываемым удовольствием, отмечая изменения, произошедшие с ней так стремительно. Аннет, конечно же, всегда была красавицей, но сейчас просто расцвела. Кто бы мог подумать, что такой человек как Штольман, слывший заядлым картежником и дамским угодником, сможет сделать Аннушку счастливой. Сегодня она была особенно очаровательной и выглядела совсем взрослой. Иногда проскальзывали ребяческие замашки, но все же сейчас перед ним сидела прелестная молодая дама, вслед которой оглядывались многие местные кавалеры, как он успел заметить, пока они гуляли по Елисейским полям. ****** «У меня, вернее, у нас, все хорошо. Яков Платонович ко мне очень внимателен, выполняет любой мой каприз. Шутка. На самом деле, он держит меня в ежовых рукавицах и не позволяет выходить из дому. И это тоже шутка. Мама, не сердись, что у твоей дочери все не так, как у людей», - Марья Тимофеевна бросила письмо на стол горестно вздохнула. – Ну вот что ты скажешь? - Маша, и чем ты снова недовольна? - спросил муж, макая еще горячий блин в мед. – Вот что опять не так? - Да все не так, - в сердцах бросила письмо на стол Миронова. – Сначала это абсолютно неприличное предложение руки, затем скороспелая свадьба. И вот все, Анна уже в Париже. - Да многие мечтают о том, чтобы их дети побывали во Франции! Нет, я решительно отказываюсь тебя понимать, Маша, - сказал Виктор Иванович. - И я мечтала. Но не таким же образом! - Ты расстроилась, что они не взяли тебя с собой? – подмигнул муж. - Витя! – сердито воскликнула Марья Тимофеевна. - Что Витя? Дочка замуж вышла, радоваться надо. Или ты хотела бы, чтобы она вышла за князя и стала вдовой? Ты знаешь, сколько темных делишек за ним числится? - Конечно, ты прав, хотя… быть богатой вдовой весьма и весьма неплохо, скажу я тебе, - увидев взгляд мужа, Марья Тимофеевна осеклась и тут же быстро-быстро затараторила. – Витя, я не это имела в виду. Все, ухожу-ухожу, мне нужно на примерку нового платья. Скоро званый ужин у Вишневских… Турнюр Марьи Тимофеевны зашелестел, заглушая остальные слова. Виктор Иванович улыбнулся вслед жене и потянулся к письму. «Поцелуй за меня папу, мы скоро вернемся в Россию, и я обязательно расскажу тебе все о парижской моде и всемирной выставке. А еще у меня есть для вас с папой замечательные подарки. Надеюсь, я вас заинтриговала». Виктор Иванович улыбнулся. С юмором дочка, вся в него. ****** Вечерело. Анна с Яковом прогуливались в сквере неподалеку от гостиницы, которую ведомство заказало для г-на Штольмана на время выполнения им служебных обязанностей в ходе расследования деятельности одной весьма известной в высших кругах персоны. Анна рассказывала мужу обо всех светских новостях Парижа, о которых ей поведал дядюшка, который был несказанно рад неожиданному визиту племянницы. Был упомянут и роскошный обед, состоящий из разных деликатесов, в том числе и знаменитых лягушачьих лапок. Штольман смотрел на жену и думал, какая же она хорошенькая, светится как солнечный лучик. Может быть, этому способствовало путешествие, может, замужество, но Яков считал, что именно исчезновение дара послужило причиной того, что Анна так преобразилась. - Надо же, сейчас в России лютые морозы, а здесь расцветают тюльпаны, - прервав свой восторженный отзыв, Анна подошла к клумбе и склонилась к нежно-розовым бутонам. – Тюльпаны в феврале – это просто сказка! И подарили эту сказку мне вы, г-н Штольман. - Мы же вроде бы договаривались на «ты»? – вопросительно улыбнулся муж. - Да-да, конечно, я просто еще не привыкла, - слегка смутилась Анна, и вдруг, безо всякого перехода. – А это что за растение? - Уж не думал, Анна Викторовна, что вы так интересуетесь ботаникой, - скептически приподнял бровь Штольман. - Не то, чтобы я интересовалась, но здесь все так красиво, так романтично, - мечтательно вздохнула Анна. Штольман собирался сказать какую-то умную вещь, как Анна вдруг замерла. Сильная бледность разлилась по ее лицу. - Что с тобой, Аня? - Ты снова стала их видеть? – Штольман взял жену за руку и оглянулся по сторонам, как будто мог увидеть сам. – Аня, скажи что-нибудь, не молчи. - Все в порядке, - выдохнула наконец она. – Правда, все хорошо. Анна сделала пару шагов и снова остановилась. Штольман едва успел ее подхватить. … В нервном ожидании Яков ходил взад-вперед по коридору. За те полчаса, что пожилой доктор еврейской наружности был в номере, он успел построить несколько гипотез случившегося, но все они, за исключением вернувшегося дара, были маловероятными. Наконец дверь открылась. - Что с ней, доктор? - Ну, что я могу сказать, - доктор поправил пенсне, сползшее на нос. - Ничего страшного, так бывает. И у обычных путешественников может быть акклиматизация, а в вашем случае вообще частое дело. - В каком нашем случае? Скажите же, наконец, что с моей женой, - раздраженно воскликнул Штольман. - Так вы не в курсе? – доктор оглянулся на лежащую на кровати г-жу Штольман. – Или вы тоже не знали? - Знала, - щеки Анны порозовели от смущения. - Да о чем?! - Поздравляю, Яков Платонович, скоро вы станете отцом. Ну, не совсем скоро, месяцев через 6, но время так летит, так летит, - сказал доктор, собирая инструменты в свой чемоданчик. – Постельный режим, конечно, я вам не прописываю, но поберечь себя надо. Кушайте хорошо, почаще бывайте на свежем воздухе. И запомните, никаких нервов. Когда Штольман, проведя доктора, возвратился, Анна стояла у окна, тихая и задумчивая, как будто прислушивалась к каким-то своим внутренним ощущениям. - Вы ничего не хотите сказать, Яков Платонович? – повернулась она к мужу. - Я… Пожалуй, впервые в жизни Штольман растерялся и не знал, что ответить. Мысли роились у него в голове, и вид от этого у него был немного странный. - Вы не рады? – погрустнела Анна Викторовна. - Да нет, что ты, конечно же, я рад, - к Штольману наконец вернулся дар речи. – Я… я просто счастлив! - Может быть, я нарушила какие-то твои планы? - Да какие планы? Что может быть важнее этого? - Правда? - Ну, конечно, правда. От сдержанности Якова не осталось и следа. Он целовал Анну, ее лицо, волосы, ладони, а затем крепко прижал к себе и тут же, как будто испугавшись, что навредит еще не рожденному малышу, отстранился. - Тебе не больно? Анна улыбнулась, мотнув головой отрицательно. - А почему же ты мне раньше не сказала? - Сама не знаю. Затем они еще долго-долго стояли в тишине, прижавшись друг к другу, и все больше осознавая и принимая в свою жизнь это чудо, новое таинство, которое отныне связывало их куда больше, чем церковные узы.
