Это новый день

– Мам, пожалуйста… Пойдем, – жалобно умоляла светловолосая девочка, держа на руках трясущуюся от страха малышку-сестру. Они стояли посреди опустевшей, разгромленной улицы, в воздухе витала пыль, поднятая рухнувшими домами. На земле сидела скрючившаяся женщина, ее плечи подрагивали, а подол простого серого платья был испачкан в крови. Она неистово цеплялась пальцами за огромный булыжник, который раньше был куском стены, что надежно защищала последний оплот человечества. Из-под обломка вытекали устрашающие лужи крови. При виде них у девочки, хватающей воздух побледневшими губами, к горлу подкатывала тошнота. Совсем рядом снова послышались крики и эхо мерных шагов – самый страшный звук на свете. Слезы из глаз девочки хлынули с новой силой, она задохнулась от ужаса, прося маму скорее уходить. В любой момент за поворотом могла появиться их смерть в обличии жуткого монстра. Женщина издала хрип, похожий на предсмертный, и зашептала словно молитву: «Они здесь, они здесь». – Мама! – взвизгнула девочка, прижимая к плечу голову младшей сестры. Крики людей, полубезумное бормотание матери, всхлипы сестры, приближающиеся шаги и стук собственного сердца слились в один отвратительный гвалт, становящийся похоронным маршем. И маленькой девочке хотелось забиться подальше, заткнуть уши и отчаянно расплакаться.

***

846

Первым, что я услышала в полумраке, открыв глаза, стало мое собственное прерывистое дыхание. Потом спиной я почувствовала жесткий, влажный матрас. А рука, дернувшаяся в сторону как в судороге, наткнулась на теплое тело сестры рядом. Все это окончательно подарило мне чувство сомнительного спокойствия. Все-таки мы больше не на той улице. Я оглянулась на сопящую под тонким одеялом Мэри, села, спустила ноги с кровати, и их тут же захолодил ветер, пробивающийся сквозь щель между ставнями. Вот уже год мне снился этот кошмар, который из реальности перекочевал во сны, чтобы всегда быть со мной и напоминать о том, что я каждый день старалась забыть. Я лишилась отца, который остался погребен под обломками в нашем родном городе, и фактически матери, которая с того самого дня тронулась рассудком. Она не разговаривала со мной, не смотрела в глаза, не проявляла ко мне никакого интереса и лишь пугала своим непредсказуемым поведением. У меня осталась только младшая сестра Мэри. Она еще мало что понимала в жизни в свои пять лет, но ее улыбку я давно не видела. Она, конечно, научилась мыть посуду, протирать пол и помогать нашей маме – казалось, сестра боялась ее куда меньше, чем я. Я же в двенадцать лет взяла на себя роль кормилицы, подрабатывая то тут, то там, но нигде особо не нужна была нищая, несмышленая девчонка. Я мало того, что ничего не умела, так еще и относилась к тем паразитам, которые «сели на шею и свесили ноги», спрятавшись за стеной Роза после падения Марии. Я наскоро заплела косу, обулась, накинула покрытую катышками старую кофту и вышла на улицу. Утренняя прохлада тотчас заставила поплотнее закутаться. Наша семья ютилась в маленьком доме, который от времени покосился, а в его фундаменте образовалась существенная трещина. Но нам несказанно повезло. Мы избежали участи быть посланными за стену на верную смерть и даже смогли найти жилье. Наша престарелая домовладелица Софи жила в более новой, но такой же бедной пристройке. Она иногда заходила к нам, помогала чем могла, терпела задержку оплаты и без конца причитала о нашей тяжелой судьбе. В такие дни, когда мы вместе с Софи сидели на жалкой кухоньке, мне хотелось запереться где-нибудь, чтобы не слушать очередных жалостливых советов и не быть обязанной поддерживать разговор. Но единственная комната была занята матерью, которая почти все время проводила на своей кушетке лицом к стене. Ночью, лежа совсем рядом на соседней кровати, я подолгу не могла уснуть, боясь, что она вскочит и начнет биться в истерике. Моим новым кошмаром наяву, затянувшимся так надолго, стала жизнь в недружелюбном Тросте с безумной матерью и замкнутой сестрой на попечении. Светало, и я собиралась в пекарню, где около месяца мыла полы за одну монету в неделю. Впрочем, неодобрительные взгляды пекаря намекали на то, что я там не задержусь. За год нашего пребывания в Тросте я сменила девять мест, и каждый раз становилось все труднее. С работы, где почти все считали меня мусором, не хотелось мчаться домой, потому что там я не находила утешения. Но я была вынуждена быть «взрослой и сильной» и бегать по этому замкнутому кругу изо дня в день.

***

Рабочий день подходил к концу. Я старалась быть как можно более незаметной – только бы не получить нагоняй. По улице мимо прилавка постоянно мелькали прохожие. Они громко беседовали, вдыхая чудесный аромат хлеба, которого мне было не видать как своих ушей. Я слушала обрывки уличных речей и развлекала себя тем, что додумывала продолжение. «…рыба сегодня свежая, как думаешь?..» «…не знаю, он тот еще прохвост…» «…эти транжиры из Легиона, чтоб их, снова…» «…в Военной полиции десять монет в неделю!..» Я чуть не стукнулась затылком о стол, под которым ползала с тряпкой. На протяжении нескольких месяцев я ловила разговоры об армии. Они сильно участились в свете последних событий. С утратой трети территорий военная служба стала востребованной как никогда. А еще хорошо оплачиваемой. Благодаря случайным людям я теперь знала многое о том, где какие условия и сколько получают рядовые и офицеры. Стала намеренно искать на улицах людей в форме и наблюдать за служащими Гарнизона, копошащимися у стены. Мне казалось это выходом. А уж если попасть в полицию… – Эй! – кто-то грубо пнул мою ногу. – Ты что тут ведра понаставила? Работать мешаешь. Я неуклюже выбралась из-под стола и поспешила убрать ведро с дороги пожилого пекаря. Выжимая тряпку, я ругала себя за глупые мысли. Кто меня там ждет, в этой армии?

***

Я спрятала в стенной шкаф свое оборудование и быстро пошла к выходу, почти не сдерживая зевок. Над черепичными крышами разливался розоватый закат, воздух пах вечерней пылью. Очередной новый день заканчивался – и вроде бы вполне неплохо. Я скинула с крыльца пекарни мелкий камушек, сбежала по ступенькам вниз и уже было направилась в сторону дома, как меня окликнули из-за прилавка. Это был пекарь, вытиравший потную шею фартуком. – Слушай, девочка, – скрипучим голосом сказал он, облокачиваясь на прилавок и нагибаясь ко мне, – завтра можешь не приходить. И послезавтра – тоже. Вот твои деньги. Он стукнул о столешницу маленькой золотой монеткой, а у меня сердце оборвалось. Пекарь неловко поморщился. – Не строй такие глазки, прошу тебя. – Почему вы меня выгоняете? – мой голос дрогнул. – Ты только мешаешься под ногами, я не могу так работать. – Но мне нужна эта работа… Давайте я… Но он махнул рукой и отвернулся. Я молча забрала монету, сглотнув ком в горле, и побрела домой. Там меня ждало ничуть не более радостное событие. Стоило войти в дверь, как я сразу похолодела. Мама загнала в угол кухни Мэри и грозила ей ножом для хлеба. – Ты! Ты, Мария, это все ты!.. – орала мама, покачиваясь на слабых ногах. – Мама, – окликнула я вмиг охрипшим голосом, кинув взгляд на сестру. В ее глазах плескались ужас и потрясение. Она прижимала к груди мокрую тарелку, словно хотела спрятаться за ней. Обычно я или Софи успокаивали маму во время таких серьезных приступов. Но вот и Мэри столкнулась с ними и наверняка никогда теперь не сможет забыть. Я с силой сжала зубы от злости. В тот день не только мама потеряла мужа, но и мы – отца. Так какое право она имела вести себя подобным образом? Она медленно повернула ко мне перекошенное лицо, покрытое морщинами. Я давно перестала узнавать в этой женщине свою маму. Иной раз, когда я смотрела на нее или пыталась ее угомонить, я чувствовала такое давящее отчаяние, что хотелось взреветь. Неизвестно, что хуже: пережить смерть отца или каждый день переживать сумасшествие матери. – Эле… оно… ра, – назвала она мое имя так, как будто только что научилась говорить. Мама сделала пару неуверенных шагов в мою сторону и прохрипела еще что-то. Она до жути напоминала титана. Я ощутила, как колени становятся ватными. – Мам, пожалуйста… – проговорила я дрожащими губами, и в носу сильно защипало. Я смотрела в ее темные запавшие глаза, которые явно больше не принадлежали человеку, и вспоминала. Я вновь и вновь вспоминала тот день. Каждый мой день и каждая моя ночь были наполнены событиями годичной давности в разных вариациях. Я переживала их и сейчас, произнося слова, впечатавшиеся под кожу, стучавшие по утрам в висках. И виной всему была моя собственная мама, которая должна была стать поддержкой, а не причиной слез и страха. Звук упавшего ножа неожиданно достиг сознания, и я невольно вздрогнула. Мама, рыдая, вцепилась в свои растрепанные светлые волосы, где прибавилось седых прядей за время ее болезни, и с воем унеслась в нашу общую комнату. Я подбежала к Мэри. Она стискивала тарелку мертвой хваткой и смотрела на меня влажными, карими, как у теленка, глазами. Я опустилась на колени рядом и обняла ее за напряженные плечи. Мэри потряхивало, как и меня. Придя в себя немного, я осознала, что ни одна из нас не сможет уснуть сегодня ночью. После того как мама притихла и прекратила метаться за стенкой, я обессиленно сгорбилась на стуле. Мысли вернулись к папе. Его не хватало очень сильно. В каждом прохожем мне мерещился он. Иногда я встречала настолько похожего, что кидалась к нему, но вовремя останавливалась и, пряча красные глаза, убегала прочь. Будь он с нами, ничего этого бы не случилось. Он казался всемогущим, мы его просто обожали, и в один миг все оборвалось. Да разве так вообще бывает? Это же немыслимо. Но вот она я – сижу на полусгнившем стуле в унылой лачуге вдали от родного дома и пытаюсь жить в мире, где никто меня не поддерживает. В тот день я потеряла папу, а вместе с ним и всех остальных дорогих людей. Они по-прежнему были здесь, в поле зрения, но уже не со мной. Мэри никак не могла унять дрожь, поэтому пришлось отправить ее к домовладелице, которая состроила самое печальное лицо на свете, обещая ей сказку на ночь. Я же оказалась наедине со своими страхами. Убрала все колющие предметы подальше, протерла стол и встала посередине кухни, медля заглянуть в комнату. В такие моменты приходилось напоминать себе по нескольку раз, что там все еще моя мама, пусть я ее и не узнаю. Я раскрыла дверь пошире, чтобы хоть немного света от огарков в кухне попадало сюда. Старый дощатый пол скрипел, и я боялась вызвать у матери новую волну истерии, но она не двигалась. Я испугалась еще сильнее, протянула руку к ее плечу, обтянутому ночной рубашкой, и так и замерла, не в силах заставить себя прикоснуться. Я поджала губы и зажмурилась, слушая гулкие удары своего сердца. Почему это было настолько тяжело? В конце концов я все же смогла заглянуть в лицо мамы, на которое падала тень, и разглядеть, что ее глаза открыты, а губы шевелятся в неизменной молитве. Я отступила и вышла, затворив дверь. Мне не удалось уговорить себя остаться в одной комнате с матерью. А без Мэри это было еще страшнее.

***

На следующий день я слонялась по городу в поисках хоть какого-нибудь занятия, потому что находиться дома не могла морально. Я попыталась устроиться в швейную мастерскую, откуда меня выгнали полгода назад, но безуспешно. В итоге я не придумала ничего лучше, чем сесть возле внутренних ворот и затеряться в тени пятидесятиметровой стены. Мимо уверенной походкой ходили стражники с розами на форме и бряцали УПМ, а я жадно следила за ними. Вдруг из группы солдат, стоящих в арке ворот, отделился один, высокий и светловолосый, и направился ко мне, что немного напугало. – Ты что тут делаешь? – улыбнулся мужчина, и я диковато вздрогнула. Он был ужасно похож на папу… Он величественно возвышался надо мной, хоть и не выглядел грозным. – Ничего, – буркнула я, нахохлившись, и отвела глаза. – А что, нельзя? – Не самое лучшее место для игр, дорогуша, – стражник почесал в затылке. – А разве похоже, что я играю? Моя вымученная улыбка почему-то заставила его сесть рядом на пыльные, забытые ящики. Он озадаченно посмотрел на меня, а я отодвинулась на всякий случай. С каких пор кому-либо в Тросте есть до меня дело? Что ему нужно? Но подозрительность притуплялась тем фактом, что, чем дольше я вглядывалась, тем более отчетливо видела в незнакомце отца. Те же короткие светлые волосы, те же глаза с чуть опущенными вниз уголками, тот же подбородок и рисунок морщинок у рта… – Как тебя зовут? – спросил он. – Нора. – А меня Ханнес, – он снова улыбнулся, потрепал меня по макушке, и я застенчиво поправила косу. – Где твои родители? Почему ты гуляешь одна? Захотелось ему все рассказать, пожаловаться. Он ведь взрослый, это его обязанность – выслушивать детей и давать им дельные советы. – Дома. А я просто… не хочу там быть, – честно созналась я, отвернувшись, и с тоской посмотрела поверх домов на голубое небо. Ханнес откашлялся, и я опять почувствовала, как он внимательно изучает меня. Он словно подбирал более правильные слова. – Откуда ты? Ну почему все норовят напомнить? Я поежилась и помрачнела. Когда я скажу ему, он, как и все, плюнет мне в душу, а если не повезет, то и в лицо. Нахлебники, без вины виноватые во всем бродяги, не достойные и крошки сухаря – вот, к кому я относилась. Но, пристальнее взглянув в глаза Ханнеса, я будто увидела в них отблеск улыбки папы, и слова слетели с губ сами: – Из Шиганшины. По лицу Ханнеса прошлась рябь эмоций: от понимания до жалости. – Я был там в тот день, – таков был его ответ после минутного молчания. – И не… смог кое-что очень важное. Ханнес скорбно опустил голову, а я не знала, что делать и как реагировать. – Наверно, каждый из нас тогда что-то не смог, – стараясь скрыть эмоции, тихо произнесла я. Пронзительный, полный чего-то болезненного взгляд, что он обратил ко мне, побудил дополнить слова ободряющей улыбкой. – Сколько тебе лет, юный философ? Мне давно так много не улыбались. – Двенадцать. Ханнес выпрямился, встал и отряхнул брюки. – Знаю я тут одних таких же, как ты, – словно самому себе сказал он. – Ты приходи как-нибудь еще, Нора, а то с этими пьянчугами здесь бывает скучновато. А сейчас мне уже пора. Служба, – пожал плечами он и помахал рукой, прежде чем уйти. Я еще долго смотрела на красные розы на его спине, и мне тоже захотелось когда-нибудь поправить лацканы форменной куртки и сказать с ухмылкой: «Служба». В этом был какой-то смысл.