Это новый день

[Aquilo - Almost Over]

Облака в темнеющем небе проносились мимо меня. Или, быть может, я проносилась мимо них. Я лежала на спине, и чьи-то пальцы перебирали мои волосы. Тихо не было, но звуки словно утратили для меня определение. Веки наливались свинцом, дыхание становилось все более поверхностным. Это означало, что я умираю? Или – наоборот? – Держись, все почти закончилось, – услышала я над собой теплый голос Берты. Надо же, она звучала так, когда успокаивала мои истерики. Получается, именно она сейчас гладила меня по голове. Мы будто перенеслись в казарму кадетского училища. Раз так, следовало скорее засыпать, а то с утра на тренировках будет тяжко. Я закрыла глаза и опять увидела небо, облака и почти черные верхушки деревьев, которые то появлялись, то пропадали из поля зрения, бесконечно мелькая. – Держись, все почти закончилось, – сказал совсем другой голос, почти незнакомый. Я нахмурилась и замерла, почувствовав рану на лбу. А вслед за ней и все остальное. Берты здесь не было. И казармы – тоже. Повозка с ранеными возвращалась к стене после битвы с Бронированным титаном. Теперь я слышала и перестук колес, и топот копыт. Накрытая плащом, я лежала на дне повозки. Под головой ощущалось что-то мягкое, а волос и лица касался лишь ветер. Шевелиться не хотелось – я вспомнила, что это должно быть больно. А еще я вспомнила о смерти Ханнеса, и больно все-таки стало. Неимоверно, как будто всю грудную клетку разворотило. Его смерть была такой же жестокой, как и прочие, но слиться с ними в один собирательный кровавый кошмар она никогда не сможет. Ханнес, Гарци, Берта, папа. Мучительными вспышками загорались в памяти последние мгновения их жизни, и это нельзя было воспринять как-то иначе, нежели чем страшный сон. Вот только сон на самом деле оказывался единственным способом увидеть всех этих людей в живых, потому что в реальности их больше не существовало. Я сомкнула влажные ресницы и зажмурилась в надежде побыстрее забыться и сбежать отсюда. – Эй, не засыпай, – призвал все тот же голос. Но кто он такой, чтобы задерживать меня?

***

Жан. Я не поняла до конца, что было первее: это имя, громом грянувшее в голове, или мое пробуждение. Чернильное небо в редких облаках становились все ближе, но на нем мешало сосредоточиться какое-то дрожащее оранжевое зарево. Мне вновь потребовалась пара секунд, чтобы понять, что происходит. Повозку поднимали на стену, где нас оживленными возгласами встречали, держа факелы, оставшиеся здесь разведчики и полицейские. Мы вернулись. Однако облегчения не наступило. Когда я в последний раз видела Жана, он был ранен, и больше мне ничего не было известно о его судьбе. Я должна была во что бы то ни стало его разыскать. Сначала боль охомутала ребра, а потом я обнаружила, что сижу. Я инстинктивно согнулась, скривилась и обхватила живот рукой. – Зря ты так резко дергаешься, ведь только хуже себе делаешь, – этот уставший, надтреснутый голос принадлежал лейтенанту Реган. Она сидела на скамье и упиралась локтями в колени. Ее пучок привычно сбился и растрепался, а лицо в темноте казалось постаревшим, посеревшим и напрочь лишившимся смуглого оттенка. Черные глаза посмотрели на меня. Я знала этот разочарованный, опустошенный взгляд: достигнутый результат не стоил количества потерь. Но она хотя бы была жива. Я, насколько хватило сил, оглядела нашу многострадальную повозку. Раненых прибавилось, правда некоторые из них сидели, занимая меньше места. Отто забился в угол и не обращал ни на кого внимания. Командора Эрвина я не нашла. Отдышавшись, я попыталась встать. – Сиди, мы пока не поднялись, – приказала лейтенант Реган, но увидела, что я не сдаюсь, и вздохнула: – Ладно, давай помогу. Когда мы оказались наверху, я вылезла из повозки с помощью лейтенанта и тут же нырнула в толпу. Ремни при каждом шаге будто бы стесывали кожу на окровавленном бедре, но острая потребность просто двигаться вперед и искать знакомое лицо не сразу дала задуматься о том, как лучше действовать. Где искать Жана? Ориентироваться на то место, где размещались раненые, когда мы уезжали со стены? Или вернуться к краю и следить за теми, кто сходит с лифтов? Перебирать ногами было тяжело и больно, дышала я с трудом не только из-за спазмов в теле, но и из-за кома безотчетного страха в груди. В итоге в Жана я едва не врезалась. Он вырос из гущи солдат и зеленых плащей как непреодолимая преграда, словно идти дальше мне отныне не позволялось. Чему я была до умопомрачения рада. Все сводилось к Жану и все заканчивалось на нем. На его лице блестели свежие ссадины, под глазами залегли тени, а в пепельных волосах виднелась запекшаяся кровь. А он стоял и смотрел на меня так, что было сложно описать словами. Он как будто и ждал меня, и не верил, что я приду. Потому что навстречу друг другу мы шагнули одновременно и стремительно преодолели расстояние между нами. Не говоря ни слова, я упала в его объятия. Ноги больше не держали, зато держал Жан. Он обнимал как никогда крепко, а я в ответ обвивала его шею руками, невзирая на боль в ребрах. Я прижималась к нему, закрыв глаза и задержав дыхание. Жан стискивал меня мертвой хваткой и что-то говорил. Но звуки вновь утратили определение, и я поняла, что обмякаю и проваливаюсь во тьму. Впрочем, потерять сознание в руках Жана было самым лучшим, что случалось со мной сегодня. Если подумать, это было почти как в нем раствориться.

***

На этот раз возвращение в реальность оказалось плавным и спокойным. Я открыла глаза и увидела солнечный свет, из которого проступила обстановка госпиталя-барака в Тросте. Стены были теми же, и моя койка так же стояла в самом углу, но что-то все равно изменилось. Прежде всего появились ширмы из непрозрачной белой ткани, полностью скрывавшие меня от остальной части госпиталя. Кроме того, рядом с койкой стояло несколько пустых стульев. Возможно, больше чем один человек ожидал, когда я очнусь. И сама атмосфера, в сравнении с тем, какой я ее запомнила, стала более мирной, не предвещавшей угрозы. Именно таким и полагалось быть любому госпиталю, чтобы обессиленному пациенту легче было поверить, что он в безопасности и скоро пойдет на поправку. В этой светлой тишине само по себе всплыло последнее воспоминание о Жане. Оно согрело сердце, но не помешало ему тревожно сжаться. И в конце концов не удержало меня от слез. Я спрятала лицо в сгибе локтя и прерывисто всхлипнула. Краткая жалящая боль в груди сменилась тупой и давящей. На миг мне показалось, что я никуда и не уходила отсюда: провела все это время в госпитале, искалеченная и растоптанная несправедливостью мира. Ведь ничего бы не поменялось, если бы это действительно было так. Ханнес все равно бы погиб и оставил после себя лишь воспоминания. Смаргивая слезы, я оглядела пространство вокруг и заметила ящик, как и прежде заменяющий прикроватную тумбочку. На нем лежала сумка, в которой я через всю вылазку пронесла подзорную трубу Ханнеса. Простейшая вещь, которая никогда таковой больше не будет. Губы задрожали – у меня могло не быть даже ее. Правильно ли я поступила? Можно ли было хоть что-то сделать иначе? Что со мной будет? А что будет со всеми нами? Я выжила, но этого было недостаточно. Райнер, Бертольд и Энни, на первый взгляд, ничем от нас не отличались, а по факту оказались нашими злейшими врагами. Устроить столько зверств и разрушений ради… Ради чего? Какая цель вообще способна оправдать такие средства? Где они были сейчас, готовили ли они новый удар? Как человечеству справиться с этими жуткими открытиями? Каков будет следующий шаг Легиона разведки и командора Эрвина, учитывая, что он так тяжело ранен и почти выбит из колеи? И почему число вопросов никогда не уменьшается? Еще немного, и меня бы погребло под собой отчаяние, поэтому я вновь обратилась к целительным мыслям о Жане. И все же смогла ответить на один из тысячи вопросов: если у меня получилось защитить его, то я поступила правильно. Наверное, поэтому ждать своей участи на больничной койке было не так уж невыносимо. Ведь стоило мне немного успокоиться, как я кристально ясно все поняла – в ситуации, куда я себя загнала, выдыхать и расслабляться было рано. Я лежала и не двигалась, боясь потревожить раны, состояние которых явно ухудшилось. Я не рвалась вставать и беспокоилась из-за того, что будет со мной дальше – во всех смыслах. Было так странно прогнозировать последствия собственных действий. Честно говоря, я не предполагала, что доберусь до этого этапа. Я добилась своего, но огромной ценой. Опять по моей вине кто-то рисковал и умирал, опять я не помешала произойти непоправимому, опять столкнулась с роковыми решениями. Я не смогла всех спасти. И нарушила приказ. Дважды. Это было неповиновение, достойное трибунала. Жизнь и вправду не церемонилась со мной – никогда бы не подумала, что буду настолько часто ощущать себя военным преступником. Я выдохнула три раза и посмотрела в потолок. На нем игриво подрагивали солнечные блики. Я сконцентрировала на них все внимание, и внутри шевельнулся какой-то щемящий, призрачный покой из далекого прошлого.

***

Справляться в одиночку с чем угодно я давно привыкла. Но больше делать этого не хотела. Как после всего пережитого можно было отказаться от разговоров, шуток, объятий, участия и поддержки – от ощущения что со мной еще есть кто-то? Насколько же проще было мириться с безжалостной реальностью в окружении людей. Меня навестили ребята из 104-го корпуса. Они ввалились за ширму, как только серьезный и немногословный врач разрешил, и заняли все стулья. Сердце екнуло, понимая, что была бы у них такая возможность, они бы пришли ко мне и в предыдущий раз. В их рядах кое-кого не хватало, но я гнала прочь напрашивающийся вопрос. Жана, Эрена, Армина и Микасы тоже с ними не было, хотя я знала наверняка, что они выжили. Зато к компании моих гостей присоединился Кас. Я была ему так признательна, что почувствовала, как засветилась от радости, едва он робко показался из-за ширмы. Вылазка оставила на нем заметный след в виде новых синяков и царапин. Отчасти они были и на моей совести. А Кас как ни в чем не бывало выслушивал мои рассказы про «чудо-ружье» и охотно их комментировал. Мы все были одеты в гражданское, однако избежать разговоров о войне и сражениях было невозможно. Мы не давали событиям никаких оценок, но в воздухе витало одно на всех смятение. По крайней мере мы могли бороться с ним вместе. А окно в другой мир, лишенный столь сильных страхов о будущем и смерти, распахнулось, когда ко мне наведалась семья. Мы виделись совсем недавно, но казалось, что я прожила полвека и прошла сотню точек невозврата. Я смотрела на Мэри, маму и Софи какими-то другими глазами. Бурной заботе домовладелицы хотелось отдаться без капли возмущения. При виде мамы тянуло расплакаться, потому что под моей рубашкой прятался глиняный человечек, надежно укрывший в себе еще одну душу. Мэри же все убедительнее представала передо мной не хрупким созданием, которое надо всецело оберегать, а оплотом, где я сама могу в любой момент укрыться. Удивительно, скольким людям была небезразлична моя жизнь и сколько всего в ней имело значение для меня лично. Это оказалось лучшим способом почувствовать себя живым человеком.

***

Мои размышления прервал скромный стук о деревянный каркас ширмы. Я несколько часов провела в одиночестве, и начала испытывать потребность в одной конкретной встрече. Однако терпения мне пока хватало, к тому же это все равно пришел не он. Армин вежливо попросил разрешения войти. Я подобралась на койке и села поудобнее. Было очевидно, что настолько сосредоточенный Армин явился не без повода. Вероятно, пробил час разговора, которого я ждала и в то же время хотела избежать. Когда-то командор Эрвин уже поручал Армину рассказать мне все как есть. – Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался он и опустился на стул. – Средней степени паршивости, – усмехнулась я, и рану на щеке кольнуло. – Вставать можно только под присмотром. Но, справедливости ради, я и не горю желанием. – Больно, да? Не представляю, как ты со сломанными ребрами и травмированной ногой провернула такое, – сочувственно покачал головой Армин, но только для того, чтобы усыпить мою бдительность и воскликнуть: – Нора, это было твое худшее решение. А я ведь думал, что ты услышала нас. Твои шансы на успех стремились к нулю, ты с легкостью могла погибнуть. Разве можно так рисковать собой? Особенно в нашем положении. – Да знаю я, – нахохлилась я. – Просто я не могла по-другому. От повисшего между нами молчания стало не по себе. Мне казалось, что Армин – тот, кого можно было без обиняков расспросить о самых неприглядных подробностях случившегося. Но теперь я понятия не имела, как это сделать. – Да я тоже знаю, – вздохнул он и миролюбиво улыбнулся. – У меня под носом много лет такой же пример ходит. Я зарделась, догадавшись, что он намекал на Микасу и ее самоотверженную преданность Эрену. Значит, внимательные люди видели все именно так – и в принципе не ошибались. Вот только я была пока не готова услышать их мнение. – Ты говорил о, – мне пришлось откашляться и перевести тему, – нашем положении. Оно бедственное, да? Армин помрачнел и сжал кулаки, лежавшие на коленях. – В какой-то мере – да. Мы потеряли больше половины солдат. Командор лишился правой руки. Райнер и Бертольд скрылись вместе с Имир, которая, похоже, перешла на их сторону. Энни хорошо позаботилась о том, чтобы мы ничего не смогли от нее добиться. А еще мы обнаружили, что все наши стены состоят из титанов… – Что? – перебила я, почувствовав, как у меня мгновенно подскочила температура. – Да, прости, – Армин поморщился, – я не сказал об этом сразу. Решил, что тебе в таком случае будет страшно остаться на стене… В общем, мы предполагаем, что стены возведены с помощью брони титанов, которые создали ее вокруг себя, как Энни. Она хотела перелезть через стену в Стохесе и отломала от нее кусок. Из дыры на нас посмотрел титан. Мы оперативно закрыли его от солнца – и ничего не произошло. Так что пока стены целы, угрозы нет. Не волнуйся об этом. Легко сказать. Тревога неуемно скреблась в горле, несмотря ни на что. Мы ни черта не знали о мире, в котором жили. В любой момент, пусть завтра, мог объявиться очередной титан-оборотень и сделать с нами все, что вздумается, потому что будет знать о нас куда больше, чем мы о нем. – Нора, – Армин подался вперед, точно прочитав мои мысли, – мы не беспомощны. Мы выяснили очень многое и сможем использовать эти сведения на благо человечества. К тому же мы вернули Эрена, а его способности – ключ ко всему. У нас с Жаном уже есть несколько идей на этот счет… Армин прервал свою речь, и я тут же пытливо посмотрела на него. Он встретил мой взгляд и загадочно улыбнулся. – Ты спасла нас. Те выстрелы были бесподобны. Я ведь за этим и пришел. Сказать тебе спасибо. С ощущением, что круг замкнулся, я потрясенно кивнула и поняла: пора было спрашивать о самом важном и страшном. – Что бы я ни сделала, меня вряд ли погладят по голове, – я принялась нервно изучать свои забинтованные ладони. – Меня… меня ждет трибунал? И тех, кто был со мной, тоже? Армин вздохнул и поерзал на стуле. – Вы совершили крайне безрассудный поступок и пошли наперерез приказу, но при этом помогли многим. В частности, командору Эрвину, он сам отметил это. Легион лишился огромного числа опытных бойцов, поэтому будет непозволительной роскошью разбрасываться кадрами, особенно офицерскими. Так что, я уверен, никакого трибунала не будет. Тем не менее ты, лейтенант Реган, сержанты Имре и Вит получите серьезное взыскание. От сердца ненадолго отлегло, но вскоре его вновь сковало: имени Гаспара Армин не назвал. Значит, он погиб так же, как и Гейл. Это была ужасающая статистика. Число тех, кто выходит за стену, всегда будет гораздо больше числа тех, кто в итоге за нее вернется. – Наверное, я опять тебя заговорил? – потупился Армин. – Микаса непременно отчитала бы меня за это. – Кстати, где она? С ней все в порядке? – всполошилась я. – Она в порядке. Немного пострадала от титана, но ничего критичного. Мы ободряюще улыбнулись друг другу. Стало жаль, что с Армином и его компанией мне не доводилось тесно общаться раньше. И тут за ширму заглянул Эрен. На его изможденном лице выделялись большие зеленые глаза, и выглядел он так, будто навсегда утратил способность улыбаться. Я вообще никак не ожидала увидеть его в моей импровизированной палате. Армин почему-то не захотел остаться. Он попрощался так спешно, будто наша встреча с Эреном наедине была им запланирована и зачем-то нужна. Я не знала, как себя вести один на один с Эреном. С ним было связано столько сумасшедших событий, что из сокурсника, которого я знаю три года, он превратился в какой-то необъяснимый и недосягаемый феномен. В оружие, в щит, в ключ, в идол. Во что-то неодушевленное. При взгляде на его опущенные плечи мне стало совестно. – Я рада тебя видеть, – сказала я потому, что хотела выразить поддержку, а не потому, что это было чистой правдой. – Я тоже рад, что тебе стало лучше, – глухо отозвался Эрен. Он молча сидел напротив меня, а я размышляла о том, что привело нас к этому моменту. Эрен готов был костьми лечь, чтобы попасть в Легион разведки, а я вступила туда от безысходности. Ради Берты, которая наверняка сейчас подобрала бы емкие слова. Я бы хотела, чтобы Эрен помнил о ней. В училище она всегда была на его стороне, а у меня он вызывал только стойкое равнодушие. Хотя мы были родом из одного города и пережили одну и ту же трагедию. Вот оно. Вот почему он был здесь. Нас снова объединила общая трагедия. Внутри все затряслось, прежде чем Эрен сказал хоть что-то. – Знаешь, он ведь рассказывал нам о тебе, – он сгорбился на стуле. – Четыре года назад в Тросте. Девочка из Шиганшины. Хотел, чтобы мы подружились. Говорил, что у тебя никого нет, что мы могли бы помочь тебе. А я решил не связываться с тобой. Так ему и сказал… Имя Ханнеса словно являлось табу для Эрена, и я могла понять причину. Я сминала в пальцах одеяло, пока в голову лезли воспоминания о безвозвратно ушедшем времени до вторжения титанов. – Мне казалось, что это совершенно ни к чему – знакомиться с кем-то из прошлой жизни. Потому что только цель и будущее были важны. А на самом деле, я думаю, мне было страшно взвалить на себя еще и четвертую историю, помимо наших трех. Потом я встретил тебя в училище, и мне стало стыдно. Ведь ты оказалась такой же, как и мы. Прости, все могло бы быть… – По-другому? – с горечью спросила я. – Нет, – Эрен наконец выпрямился, – но правильнее, что ли. – Может быть… Знаешь, сейчас я понимаю, что, наверное, думала так же, как и ты. Поэтому никогда не стремилась к общению с вами. Но Ханнес про вас мне тоже кое-что рассказывал. Мои губы тронула слабая улыбка. Все же это имя должно было звучать, в особенности от нас двоих. Однако Эрен вновь сник. – Я не смог спасти его, – сокрушенно произнес он. – Я был обязан. Он полез к тому титану из-за желания расквитаться с ним. Ведь это был тот самый титан, который убил мою маму и от которого вместе с нами сбежал Ханнес. Он нас тогда спас, но маму не… Эрен замолчал и уперся лбом в кулак. Вот каков был ответ на вопрос, что Ханнес «не смог» в тот день. С этого тяжелого разговора когда-то началось наше с ним общение, которое завершилось легкостью подаренной надежды. Ханнес был поистине уникален. – За ним долгое время тянулось свое «не смог», – я стала рассуждать вслух, чтобы успокоить чувства. – Теперь я знаю, в чем было дело. Могу представить, как его угнетал этот груз. Так что когда представился шанс избавиться от него, Ханнес без раздумий им воспользовался. И ведь он победил, он справился, он сделал, что хотел. Он наверняка думал, что если умирать, то не за просто так. Все мы об этом думаем, но лишь немногие получают возможность поставить такую точку. Я бы тоже хотела умереть с чувством выполненного долга. Мне было бы даже не страшно… В горле заклокотали слезы, и я поняла, что больше не смогу выдавить ни слова. Умирать в зубах титана было ужасно и этого никто не заслуживал, но иногда смерть – это нечто большее, чем титаны, ужас, страдание и несправедливость. Иногда это примирение с собой и избавление. Ханнес уходил на эту вылазку спокойно, смело, ни в чем не изменяя себе. Хотелось бы, чтобы и умер он так же, а мы смогли запомнить его таким. Я поймала взгляд Эрена в надежде, что он поймет мое молчание. Он смотрел на меня широко распахнутыми глазами и часто моргал. Однако спустя несколько секунд он решительно свел брови к переносице в своей фирменной манере и сказал: – Нора, мы обязательно вернемся домой. Ханнес не даст мне соврать.

***

Я не могла ничем себя занять. Впервые за долгое время взялась за книгу – прочитала страницу и даже не вникла в смысл. Отложила ее и собралась поспать среди белого дня – неловко ворочалась минут десять и бросила эту затею. Решила на всякий случай написать рапорт для командора – выходило нескладно и нелепо. Руки чесались делать хоть что-нибудь, и тогда я попыталась сложить из исписанной бумаги какую-нибудь фигурку. Пальцы не слушались, к тому же я плохо понимала логику этого занятия. Видела много раз в училище, как легко получается у Микасы, но так и не научилась сама. В итоге я запуталась в сгибах, раздраженно отбросила бумагу на ящик и уставилась в окно. Терпение было на исходе. Меня успели навестить самые неожиданные люди – я и подумать не могла, что стольким может понадобиться встреча со мной. Так неужели Жан оказался в числе тех, кому нечего было мне сказать? Если бы я могла свободно ходить, то давно бы его нашла. Мы слишком долго избегали честного разговора и чуть не поплатились за это. Сердце обливалось кровью каждый раз, когда я представляла, что кто-то из нас вполне мог не вернуться назад и стать частью плачевной статистики. Но мы отвоевали право на вторую попытку, и я не находила себе места из-за невозможности сию минуту ее использовать. Стыдно было признаться, но я очень хотела, чтобы Жан был рядом с самого начала и ждал, когда я проснусь. Я безуспешно высматривала его в окно и изо всех сил прислушивалась здоровым ухом к голосам за ширмами. Ну почему он так и не пришел?.. – Привет. Я вздрогнула всем телом и обернулась. Причиной, по которой я не увидела Жана на улице, было то, что он прямо сейчас стоял в паре метров от меня. – Прости, я не хотел тебя напугать, – он шагнул вперед, но остановился и почему-то сжал кулаки. – Я думал, ты ждешь. Он казался немного растерянным и при этом каким-то неуловимо мужественным. Рукава белой рубашки закатаны до локтей, темно-серые брюки подпоясаны ремнем. Между его бровей залегла упрямая морщинка, а светло-карие глаза смотрели так тоскливо, что я не удержалась и выпалила: – А я думала, ты не придешь. – Что ж, – Жан помедлил, но все-таки сел на стул, – видимо, мы оба опять ошиблись. Я нахмурилась. В эту степь тупиковых предположений я нам больше не позволю зайти. – Почему это? Из нас двоих ошиблась только я. Жан знакомо замер. Да, мы оба понятия не имели, как защищать друг друга и как объясняться друг с другом. Мы оба с трудом решались на важные слова. Мы оба не знали, куда деть весь свой багаж травм и потерь. Мы оба не могли не заметить, как далеко произошедшее отбросило нас от того судьбоносного вечера в госпитале. Но если мы все равно оказались в этой точке, пора было вспомнить, на чем мы тогда прервались. Нужно было сделать лишь один шаг. – Я очень ждала тебя. Говорить что-то эмоционально сильное было сложно совсем чуть-чуть, но оно того стоило. Жан ошеломленно смотрел на меня и ничего не отвечал. Это длилось несколько долгих секунд, и я уже начала ощущать обжигающую неловкость, пока он вдруг не пересел ко мне на койку. Потом он завел руку за спину и, как ярмарочный фокусник, вытащил на мое обозрение букет голубых цветов. Жан протянул его мне. – Тогда не будем нарушать традиций. Госпиталь, ты опять валяешься раненая, а я несу тебе очередные глупые цветы, – он улыбнулся. – Как ты себя чувствуешь? Я растроганно рассмеялась, слегка поморщившись от боли в боку, и приняла букет. Все складывалось как надо и вставало на свои места. – И ничего они не глупые, – деланно проворчала я и провела ладонью по тканевым лепесткам. – Чувствую я себя лучше. Особенно, когда представляю эту картину: Жан Кирштайн важно идет по Тросту с букетом за поясом… – Ой, да ну тебя. Я вообще-то в руках его нес, – Жан скрестил руки на груди и закинул ногу на ногу. – То есть ты от меня его спрятал? – я улыбнулась так широко, как смогла, а он поджал губы и теперь демонстративно не смотрел в мою сторону. – Если бы я знал, что ты будешь придираться, точно оставил бы его здесь, пока ты спишь, – фыркнул Жан. – Я ведь каждый раз приходил и порывался, но каждый раз зачем-то решал, что лучше будет… Он осекся, стушевался и едва заметно покраснел. А меня его откровение сразу же окрылило и вознесло на перехватывающие дыхание высоты. Я зарылась носом в букет. Никакого сладкого запаха, противного до зубовного скрежета, а только бесконечная правильность. Жан, сам того не понимая, никогда не ошибался в отношении меня. – Да откуда ты в принципе берешь искусственные цветы? Не могу перестать поражаться этому. Жан, увлеченно смахивающий невидимые соринки с колена, взбодрился и пожал плечами. – Их делает моя мама. Его простой ответ меня впечатлил. Жан с непривычной легкостью рассказал о чем-то, связанном с матерью, к которой относился весьма своеобразно. Но если он принес ее букет, то, похоже, ценил, что она делает. Я отложила цветы, накрыла ладонь Жана своей и, чтобы поддержать, но не навязываться, сказала: – Это очень здорово, Жан. Мои слова можно было трактовать по-разному, но он улыбнулся краем губ и посмотрел на наши руки. Его взгляд неожиданно подсветил одно обстоятельство. Жан обращался к маме за цветами специально для меня. Значит, когда мы жили в штабе, он просил ее выслать их почтой? А в этот раз он ходил домой не только для того, чтобы с ней повидаться, но и ради цветов?.. Я была сражена и не знала, как спросить такое, поэтому молча наблюдала за Жаном. Он, как тогда в повозке, развернул мою руку ладонью вверх и вложил в нее букет. – Мама, сколько я себя помню, занималась рукоделием: что-то кроила, шила, вязала. И зарабатывала на этом, – поделился Жан. – Но такие букеты она стала делать недавно. После битвы за Трост. Она говорит, что когда собираешь цветы на лугу, то первыми срываешь самые лучшие. С людьми жизнь поступает так же. Лучшие люди умирают каждый день, и мы никак не можем на это повлиять, так пусть хоть цветы растут дальше. – Жан сделал паузу и прочистил горло. – Мне… понравилась ее идея. – И мне она нравится, – эхом отозвалась я. Искусно выполненный букет лежал между нами, и мы оба держались за него. – И твоя тоже. На всю оставшуюся жизнь, помнишь? Я перевела взгляд на Жана. Он был бледнее обычного, из-за чего с такого близкого расстояния ссадины на его скуле и щеке выглядели очень яркими. Оказалось, что его подбородок также пострадал, а на лбу, ближе к виску, я разглядела кровоподтек и еще одну ссадину. Сердце пропустило удар, стоило вспомнить, как Армин подобрал раненого Жана на поле боя и с каким ужасом я поверила, что он стоит на пороге смерти. Я протянула руку и убрала волосы с его лба, обеспокоенно рассматривая рану и заодно проверяя температуру. – Ты в порядке? Голова не болит? Слабости нет? Тебе бы прилечь… – Нора… – Ты ведь тогда потерял сознание. С таким не шутят. Это, наверное, сотрясение мозга… – Нора. – А я даже не подумала, что ты тоже можешь лежать в госпитале и поэтому не приходишь… – Нора, остановись! – Жан коротко рассмеялся, поймав мое лицо в ладони. – Ранения плохо на тебя влияют. Ты становишься чересчур активной. Вразрез со своим тоном он очень серьезно смотрел мне в глаза. Я перестала дышать. Казалось, что Жан вот-вот меня поцелует. Однако спустя мгновение он со вздохом отпустил меня. Словно и не думал ни о чем таком, словно просто хотел унять мой словесный поток. Я в порыве разочарования дернулась ему навстречу, чтобы исправить ситуацию. Опоясывающая боль в ребрах скрутила тело, из-за чего я зашипела и сжалась. Перед глазами вмиг вспыхнули красные пятна и вынудили крепко зажмуриться. Когда оглушающая боль схлынула, я услышала удрученный голос Жана: – Не надо было тебе все это затевать. Почему ты меня не послушала? – и он начал говорить быстрее и запальчивее. – Хорошо, влезла ты на стену, выяснила, в чем дело, убедилась, что тебя ни в чем не подозревают. Ну и остановилась бы на этом! А ты опять понеслась геройствовать. Глупо подставилась. Ни о чем не подумала. Ты ведь могла… – Ты тоже мог, – твердо перебила я. – Этого для меня было достаточно. – Да мы всегда находимся в зоне риска! – Вот именно. Вспомни Трост. Или нашу первую вылазку. Ты же сам об этом говорил. Чем бы все закончилось, если бы нас не было рядом друг с другом? Но мы всегда были. Может быть, случайно или против воли. Зато сейчас все добровольно и ни разу не случайно. И оно по-прежнему работает. Поэтому мы должны держаться… Нет. Мы должны быть вместе. Почему-то для самой себя я звучала несуразно, хотя всей душой жаждала этого разговора. Мы же пообещали его друг другу, в конце концов. Стало неуютно, и я спрятала взгляд в складках одеяла, среди которых утонул голубой букет. Было чувство, что слов катастрофически не хватает, что нужных мне попросту не существует. Надо ли было вообще что-то объяснять и, по сути, доказывать? – Забавно, – задумчиво произнес Жан. – В Тросте, когда командор отправил меня к лейтенанту Реган передать приказ, я шел и думал, как же мне хочется вывалить тебе все, что я думаю о творящемся вокруг хаосе. Потому что я привык встречать опасность вместе с тобой. Но я одернул себя. Ты ранена, остаешься в тылу, мы в ближайшее время не пересечемся, как раньше, поэтому я решил не грузить тебя ничем лишним, – он усмехнулся, качнув головой. – Но ты просто взяла и не дала мне сделать, как я решил. Сделала все по-своему и заставила меня в этом участвовать. – Прости… – выдавила я. – Я злился на тебя. А еще… – Жан сглотнул и прикрыл глаза. – А еще мне стало обидно, что ли. Что мои чу… слова для тебя ничего не значат. Ты настырно лезешь в пекло, хотя могла бы гарантировано выжить и дождаться. Я не знала, что делать, говорить и думать. Я разочаровала его? Я ошиблась? Но я физически не могла остаться на стене и бросить его на передовой. А что если на самом деле Жану было нужно, чтобы я стала его «веской причиной вернуться», в то время как я больше всего на свете ненавидела сидеть и ждать? Вдруг он понял, что это слишком для него – постоянно спасать мою жизнь? В уголках глаз защипало, а в груди все завязалось узлом. Это чувство было отвратительнее, чем ожидание, неизвестность и бессилие вместе взятые – неразрешимое внутреннее противоречие. – Я уже не знаю, как тебе сказать, – с расстановкой выговорил Жан. – Скажи прямо, – упавшим голосом предложила я. – Мне не нужна твоя жизнь в качестве жертвы или уплаты долга. Я посмотрела на него. Он выглядел хмуро и так решительно, будто высказывал то, что давно накипело. Он рассуждал правильно и логично – да, я кинулась куда не следовало, не оценила риски, заставила его переживать, – но все во мне противилось его доводам. – Прости, – беспомощно повторила я и опустила голову. – Нора, послушай. Я сейчас скажу то, что вряд ли когда-нибудь соберусь повторить, – Жан слегка подался ко мне. – Мне всегда было без разницы, что люди делают со своей жизнью. Хотят самоубиться – вперед. Хотят страдать – пусть. Верят во что-то странное – да пожалуйста. Я мог быть не согласен и даже открыто смеяться, но я никогда не хотел ни на кого повлиять. И ты ничем не отличалась от других. Бегаешь за Рихтер, хочешь спрятаться в Гарнизоне, ввязываешься в драку – мне было все равно. Он замолчал, переводя дыхание. – Я помню, – пробормотала я, чтобы хоть чем-то заполнить паузу. В голове жужжал рой догадок, к чему ведет Жан, и это чрезвычайно нервировало. – И я тоже помню. Особенно битву за Трост. Поэтому сейчас мне вообще не все равно, – он одной своей интонацией приковал мой взгляд к себе. Теперь я следила за тем, как двигаются его губы, потому что внезапно перестала полагаться на слух. – Мне важно, что ты делаешь со своей жизнью. Мне нужно знать, что ты не страдаешь. Я хочу на тебя повлиять. А ты в это время сама все решаешь, и вот я уже ни на что и повлиять-то не могу, а ведь только захотел. Он вымученно ухмыльнулся и пристально посмотрел на меня. Наверное, он ждал реакцию, которая помогла бы определиться: говорить дальше или нет. Я не знала, как дать ему это понять, потому что могла только сидеть с раскрытым ртом. Все мысли разбежались, оставив после себя невнятные отголоски. Жан нахмурил брови и придвинулся ближе. – Забудь, что я говорил про твое отношение к Берте, про Марко, про то, что плохо тебя знаю. Я пытался повесить на тебя ярлык, как и на других. Для меня всегда это было проще всего. Я высокомерный болван, который думал, что понимает жизнь и может ее контролировать. Вот только ни черта я не могу, – Жан развел руками. – Сначала посыпались мои планы, потом – мои представления о людях. Особенно о тебе. Пришлось столкнуться с тем, что тебя нельзя удержать. Даже из лучших и самых больших чу… побуждений, – он откашлялся, немного покраснев, и поспешил продолжить. – Поэтому нам остается только смириться друг с другом. Он улыбнулся – вначале как-то смазанно, а потом все более широко и уверенно. О да, «высокомерный болван» из 104-го кадетского корпуса увидел, что попал в яблочко. Никакой он, по большому счету, не высокомерный и даже не болван, иначе я ни разрывалась бы на части под натиском чувств к нему. И уж точно никогда бы не сказала, что все, чего я хочу – чтобы это никогда не заканчивалось. – Мы уже не сможем остановить нашу гонку и, видимо, будем вечно бежать друг друга спасать. Да я и не хочу останавливаться, – Жан хмыкнул. – Кстати, теперь моя очередь. Армин рассказал мне. Твои выстрелы не только отняли у меня преимущество, но и подорвали мой авторитет меткого стрелка. Меня пробрал безудержный смех, который перешел в полуподавленный стон. Я схватилась за бок, но улыбку с лица все равно не смогла согнать. Пусть она вышла кривой, зато счастливой. – Эй, осторожнее, – встревожился Жан. Я проигнорировала боль вместе с его напрасным волнением и лукаво прищурилась. – Не мог бы ты сесть ко мне поближе? Он с недоумением выполнил мою просьбу. Теперь я почти без усилий могла дотянуться до него. Так что я положила одну руку на его плечо, вторую на затылок и поцеловала Жана первой. Если и обеспечивать себе отрыв в счете, то по всем пунктам. Я закрыла глаза – с души упал громадный камень, когда Жан мне ответил. Его ладонь невесомо легла на мое колено, скрытое под одеялом, но меня прошило как от прикосновения к обнаженной коже. Этот поцелуй не был похож на предыдущие, и я трепетала при мысли, сколько у нас их еще впереди. И они всегда будут неповторимыми и будоражащими каждый раз по-новому. – Ты спасла меня, – тихо сказал Жан, отстранившись, и прижался своим лбом к моему. – И была великолепна. – А ты спас меня… – прошептала я, медленно приходя в себя. – Ты прав. Мы ввязались в это случайно, но теперь не можем прекратить. И если бы это было банальным чувством долга, мы бы закончили на Тросте и забыли. В общем-то, я так и собиралась сделать, но что-то у меня пошло не по плану, – я вновь улыбнулась и взглянула на Жана из-под ресниц. – Не только у тебя. Он склонил голову набок и потянулся ко мне. Однако как бы сердце ни дрожало от предвкушения, оставалось еще кое-что, что не давало покоя. – Почему ты решил, что я тебя не жду? – спросила я, прежде чем Жан коснулся моих губ. Та его реплика настолько возмутила меня, что резала ухо до сих пор. – Ну, – Жан замялся, немного отодвинулся, и я увидела, как он отвел взгляд, – я подумал, что после всего пережитого, ты скажешь, что с тебя хватит, что ты устала и хочешь наконец-то позаботиться о себе. Я бы понял. Ведь я правда скоро сведу тебя в могилу… Я был готов услышать, что нам следует разойтись, пока не поздно. Потому что дальше будет только сложнее. Я бы улыбнулась во весь рот, но побоялась испортить момент и закусила губу. Уму было непостижимо, как мы с Жаном оказались все-таки похожи. Я взялась за воротник его рубашки и убежденно проговорила: – Будет. Но я никогда не скажу ничего из того, что ты себе придумал. – Я знаю. Я тот еще выдумщик. А ты тот еще разрушитель ожиданий. – Но ты же останешься со мной? – Да.