Вдохновение для бездарности

      Осень благоприятная пора для саморазрушения. Ничем не хуже любой другой, но почему-то многие выбирают ее фаворитом. Бэкхён не выбирал. Так просто сложилось. Третий курс консерватории, все более призрачные и неважные мечты, все больше сомнений, шаги по выбранному пути лишь по инерции и тяжкие вздохи. А вокруг осень.              Гениями рождаются единицы. И Бэкхён все еще пытался смириться с тем, что он не в их числе. Вот так вот глупо и с налетом давно забытой самоуверенности. Он не видел будущего.              Стараясь забыться в звуках фортепьяно, он раз за разом выцарапывал на изнанке сознания один и тот же вопрос. «А смысл?». Разве стоило сбегать от судьбы управляющего семейным кафе и ссориться с родителями ради расплывчатой перспективы стать известным пианистом? И чем желтее листья на деревьях, тем чаще ответ отрицательный.              Композиция подошла к концу с очередным «нет» на внутренний вопрос. Тонкие пальцы зависли над черно-белыми клавишами. Он не сделал ни одной ошибки. Никто не заметил.       Бэкхён взял свои вещи и ушел. Это было последнее занятие на сегодня.       Выходя из консерватории, он безжалостно наступил на свое лохматое и неряшливое отражение в луже. Оно пошло рябью и исчезло – Бэк был уже далеко. Он проходил мимо стеклянных витрин, неосознанно отворачиваясь в противоположную сторону, чтобы не видеть себя. Пианисту отчего-то с недавних пор стыдно смотреть в собственные глаза.       Меньше нужно было мечтать стать Великим. Чтобы сейчас не приходилось вспоминать, как улыбаться, не думая о собственном ничтожестве.       Хотелось найти того, кто поможет изменить жизнь. Найти вдохновение?              Почему бы не поискать его в ближайшем парке? Как и пару месяцев до.       И пусть поиски, как обычно, не принесут плодов, но, может, сегодня чудик с шарфом снова играет там. Он все-таки умеет отвлечь.              Впервые Бэкхён обратил внимание на этого паренька теплым сентябрьским вечером, когда решил прогуляться после практики в консерватории. Тот играл на старенькой, но явно любимой гитаре в парке, собирая вокруг себя народ. Трехлитровчик перед ним уже был наполовину заполнен и, судя по всему, не слишком мелкими купюрами. Не смотря на довольно теплую погоду, на шее паренька болтался длинный вязаный шарф, может быть даже ручная работа. Бэк остановился послушать.       Он всегда любил акустические версии песен, часто они нравились ему больше оригинала, а паренек играл великолепно. Бэкхён редко слышал такую игру и на выпускном курсе по классу гитары, а этот, с шарфом, что-то подсказывало, был самоучкой. Его пальцы касались струн как-то совсем не так, как привык видеть Бэк. В движениях не было знакомого профессионализма, но это не отнимало у них виртуозности. Наверно, именно поэтому люди не гуляли в пределах досягаемости звука, а толпились возле паренька. Хотя кучка девчонок, что только что чуть не сбили Бэка, определенно окружила гитариста, преследуя иные цели. Наслаждению красивой музыкой они предпочитали залипание на исполнителя. Их восхищенные перешептывания не слышал разве что глухой на правое ухо сторож консерватории, что проходил по другой стороне улицы. «Какой высокий!». «Глаза такие большие и красивые!». «Наверное, ему часто предлагают попробоваться на роль модели». И все в таком духе. Бэкхён не понимал, что они нашли в его внешности. Ноги корявые, стопы огромные, уши торчат. Играет, как бог – это да, но чтоб в модели…       А паренек не обращал на девушек никакого внимания. Он был слишком увлечен. И вскоре дамам надоело. Раз никакой реакции нет, то к чему шумиха? Хотя по дороге домой они еще не раз вспомнят гитариста, а может быть даже и после.       Бэкхён слушал его игру и думал о том, какие же они разные. Почти выпускник консерватории и уличный музыкант. Человек с разрушенными мечтами и тот, кто при желании может обратить эти мечты в жизнь. Любой самоучка, что достиг такого уровня, может считаться если не гением, то где-то около того. Недаром ведь уличные музыканты достигают высот, которые прилежным ученикам и не снились. У них есть воля. А Бэкхён ее потерял. Он втайне от самого себя надеялся, что у гитариста есть какое-нибудь музыкальное образование, и в парке играет он от скуки или из-за того, что его исключили за какие-то глупости вроде прогулов.       И хотя паренек уже закончил композицию и сейчас шутливо кланялся на все стороны, благодаря за столь бурные аплодисменты, пианист все еще не мог оторвать взгляда. Он поджал губы, а руки непроизвольно сжались в кулаки. За мгновение до того как отвернуться, Бэкхён встретился глазами с гитаристом. Тот улыбнулся ему. Он улыбался всем и каждому, но Бэку показалось, что эта улыбка предназначалась именно ему. И стало легче. Кулаки разжались, а на лице даже появилось подобие ответной улыбки. Впервые за долгое время - искренней.       С тех пор, когда ему было особенно дерьмово, он приходил в парк. Паренек неизменно был там. У Бэкхёна даже появилось что-то вроде любимого местечка – на лавочке, чуть поодаль от гитариста, чтобы не мозолить глаза. Оттуда было великолепно слышно и при желании неплохо видно. Тридцать-сорок минут такого времяпровождения были отличной терапией и, что главное для студента – бесплатной. Уличная музыка имела неподдельное очарование.       Бэк не хотел думать о том, что с ним станет, когда придут холода, и на улице уже не поиграешь. Пока в парке было замечательно. Единственное, что начало беспокоить, это то, что гитарист кивал ему при встрече. Будто бы запомнил.       В какую-то из пятниц Бэкхён засиделся до самого вечера. В тот день его задержали в консерватории, но это было только дополнительным поводом прийти. Паренек уже собирался уходить, а Бэк все сидел на своей лавочке. Смотрел на облака. Они сияли алым и, казалось, вот-вот упадут на город. Такие большие и пушистые. На вид мягкие-мягкие, но наука заверяет, что они мокрые и холодные. А Бэк верил науке. Хотя она и часто портила красоту своими пояснениями. Зато, именно благодаря ей, за этими мокрыми облаками летали стальные птицы. Разве не отличный повод улыбнуться? Но с этим по-прежнему туго.        - Любишь небо? – Чей-то бархатистый приятный баритон за спиной.       Бэк обернулся. За ним стоял тот самый паренек-гитарист. Закинув инструмент на плечо, он тоже смотрел на облака.       Бэкхён мог поклясться, что если бы паренек в своих выступлениях ещё и пел, то он бы прыгал и пищал вместе с теми девушками, которых встретил тут в первый раз. Слишком уж покорял голос. - Люблю… - выдохнул он на грани слышимости. - Я тоже, - довольно выдал гитарист. Он улыбался счастливо, будто младшеклассник.       Какое-то время они молчали. Гитарист хотел было уже примостить свой тощий зад на лавочке возле Бэка, но потом будточто-то вспомнил, щелкнул пальцами и куда-то свалил. Свой инструмент он оставил под присмотром пианиста, отмахнувшись в ответ на приподнятую бровь, мол, скоро вернусь. Бэкхён проводил его взглядом. Странный человек. То пылинки сдувает со своей гитары, то удаляется в неизвестном направлении и бросает ее со случайным прохожим. Но пианист все равно никуда не спешил, ему не трудно было пару минут подождать паренька с дурацким шарфом. Мало ли куда он пошел. Вдруг человеку в туалет надо, а тут знакомое лицо, которому можно вещи оставить. С тем, что его запомнили, пришлось смириться.       Пока Бэкхён, нахмурившись, размышлял, куда ушел владелец гитары, тот уже успел вернуться. К удивлению пианиста, в его руках было два стаканчика с горячими напитками. К еще большему удивлению, один из них он протянул Бэку. С некоторыми колебаниями пианист принял стаканчик. - Горячий шоколад? – он поднял взгляд на гитариста. Лицо того сразу стало обеспокоенным, а глаза наполнились каким-то неестественным для данной ситуации ужасом. - Не пьешь? Извини. Я думал взять кофе, но выбор большой был слишком, я без понятия, какой тебе нравиться. Может, ты его вообще не пьешь, - затараторил паренек. - И с чаем то же самое. А в какао много молока. Вдруг у тебя непереносимость лактозы. Вот я и подумал, что… - он замолчал, уставившись на свой стакан. – Надо было спросить…       Бэкхён усилием воли поднял, упавшую челюсть, пока это не заметили. Чтоб его соседи по общаге парились тем, что ему может прийтись не по душе. Да о чем это он? Его даже друзья и родители редко спрашивали о том, что он любит. Если пил и ел он что угодно, кроме огурцов, это вовсе не значило, что все из этого ему нравится. А тут такая внезапная забота. Приятно, блин. Как только Бэк переварил ситуацию, он незамедлительно постарался успокоить этого странного доброго человека. - Нет, нет, все в порядке. Я люблю горячий шоколад, - лицо гитариста вмиг посветлело. – Я хотел уточнить, сколько тебе должен. - Нисколько. Ты ведь студент, а я - сколько ни сколько зарабатываю. Считай это моей скромной благодарностью. - Благодарностью? - Бэкхён опешил уже в который раз за последние несколько минут. - Ты сюда часто приходишь, и я могу воображать себе, что у меня есть постоянные слушатели, - он улыбнулся теперь мечтательно, прикрыв глаза. Казалось, у него есть улыбка на все случаи жизни. Только за этот короткий диалог пианист насчитал около пяти разных.       Бэк не решил, стоит ли подтверждать его слова, а потому просто сказал: - Спасибо. – Получилось как-то слишком тихо, искренне и не совсем за шоколад. И пока паренек не успел ничего ответить, поспешил сменить тему. – Откуда ты знаешь, что я студент? - Интуиция, - он пожал плечами. – Программист? - Почему программист? - Пальцы такие, будто бы много печатаешь, - паренек кивнул на руки Бэка, которые тот тут же стыдливо спрятал в карманы своего старого пальтишка. Полупустой стакан опасно пошатнулся на краю скамейки. - Замерз что ли? Дать тебе шарф? – Бэкхён отрицательно помотал головой. – Ну, как хочешь, - гитарист развел руками, мол, твое дело. - Так я угадал? - Нет, - и понизив голос, - я пианист. - Ооо.. – уважительно протянул паренек. – Консерватория, значит. Круто. - Ничего особенного.       Солнце уже почти село. Благо вечер выдался теплым. Как гитарист мог вообще подумать, что он замерз? Такой чудной..       Бэк решился прервать затянувшуюся тишину. - А сам ты? Самоучка? - Почти. Основам меня учил дедушка. - Хорошо играешь. - Спасибо. Мне часто об этом говорят.       Гитарист хотел было продолжить диалог, но, увидев, как помрачнело лицо его собеседника, заткнулся, не успев сказать и слова.       Через какое-то время разговор вновь возобновил Бэкхён. Ему хотелось, чтобы сидящий рядом говорил. Хоть что-нибудь. Голос его отвлекал. И такие вот беседы с незнакомцами расслабляли. Помимо того, что плохие мысли можно было на время прогнать из головы, не нужно было следить за тем, что и кому говоришь, держать в голове, что уже говорил в прошлые встречи или переписки, с чьим другом-товарищем общаешься, и куда может быть слита инфа. Все было куда проще. Для незнакомца ты – чистый лист. Причем из совершенно случайного альбома. И не было смысла врать или притворятся. А тем более придерживаться собственного образа, чтобы не беспокоить лишний раз. Пианист мог бы с легкостью поделиться с гитаристом всеми своими переживаниями и мыслями, как не мог даже с Кёнсу. Задача лучшего друга – помнить, о чем ему жалуются, по возможности помогать советом, предлагать отвлечься, не забивать голову глупостями и т.д. Кёнсу всегда делал все, что было в его силах. Именно поэтому Бэкхёну не хотелось лишний раз обременять его. А незнакомец – уши, которые к вечеру забудут даже самую душераздирающую твою историю. И сам высказался и никого особо не напряг. Случайному человеку ведь даже не обязательно слушать. Разговор без обязательств – иногда наиболее необходимая и приятная вещь. Случается, правда, реже всех остальных «без обязательств». И Бэкхён знал, что точно рассказал бы гитаристу все, если только не хотел бы в данный момент отдохнуть от того, что было у него на душе.       В итоге, темы были настолько незначительными, что вполне можно было считать их молчанием. Но, что удивительно, спокойным и легким молчанием. И дело было не только в приятном и успокаивающем голосе гитариста. Бэкхён не мог винить паренька в его таланте, а ругать себя за бездарность рядом с человеком, который почти со слезами на глазах жалуется на разбитый трехлитровчик, получалось плохо. В конце концов, солнце окончательно село, а они вдвоем уже смеялись над какими-то несусветными глупостями.       Хороший получился диалог. Не смотря ни на что.       Бэкхён подумал, что терапией может быть не только музыка.              Перед тем, как уйти, он, сам не зная зачем, спросил: - Хэй, лопоухий, как тебя зовут? - Чанёль, - снова улыбнулся гитарист, совсем не обидевшись на «лопоухого». - Меня – Бэкхён. – Зачем? Зачем он это говорит? Надеется на дальнейшее общение, что ли? - Приятно.       А впрочем, да, наверно, поэтому. Хотя не хотелось бы потерять такого хорошего незнакомца.              Когда Бэкхён дошел до парка, Чанёля еще не было. Слишком рано. Но Бэк подождет. Он сел на соседнюю от своей скамейку – его была занята – и поднял глаза к небу. Сквозь тонкие ветки с редкими листьями просматривались медленно тянущиеся куда-то за город серые тучи. Интересно, каково это, быть тучей? С одной стороны они существуют не так долго, не принимая никакой даже более менее конкретной формы, а с другой – они вечны. И даже выпав однажды дождем, они рано или поздно станут облаком вновь. Бэкхён не хотел бы быть вечным. Он хотел, чтобы слава о нем была вечной.       Пианист прикрыл глаза и поежился. Зябко. Оно и не удивительно – под пальто только тонкая водолазка, а уже конец октября. Это, между прочим, значит, что с первого разговора с Чанёлем прошел уже месяц. А еще месяц до этого он просто приходил сюда послушать музыку.       «Дни летят, а ты все такое же ничтожество, Бён Бэкхён» - напишет он вечером. Хотя нет, не напишет. Таких записей и так предостаточно.       Тяжелый вздох. Еле заметное облачко пара. И ветер, что пробирает до костей.              За это время в привычку вошли короткие прогулки и разговоры обо всем на свете. Из-за погоды Чан играл все меньше, иногда только пару композиций, иногда - для единственного зрителя. Потом перчатки без пальцев уже не спасали, и приходилось идти за какао или горячим шоколадом. Бэкхён отказывался на этих прогулках от привычного крепкого кофе. Ему не хотелось быть взрослым в обществе этого лопоухого странного паренька.              Сегодня Чанёль опаздывал. Гитарист никому не был обязан вообще приходить, но Бэк все равно ждал. Ежился от ветра, смотрел на серое небо и ждал. Когда стало совсем холодно, начал нарезать круги по парку. Думал о том, что пора бы уже доставать теплую одежду. Появлялись подозрения, что зря он тут околачивается. Но как только Бэк уже решился уходить, на горизонте замаячил почти привычный силуэт. Высокий, худощавый, кривые ноги, но без гитары.       Лопоухий заявил, что играть уже совсем холодно. - Тогда зачем ты пришел? – искренне недоумевал Бэкхён. - Развлекать депрессивного студента, конечно же!       Пианист недоверчиво прищурился. Он, конечно, пару раз обмолвился о своих загонах (слишком уж был велик соблазн выложить все, как на духу), но, глядя на эту улыбчивую моську, каждый раз замолкал на полуслове. Или гитарист просто так шутит и по Бэкхёну совсем не заметно? - Чего ты так напрягся? – Чанёль приподнял бровь. – Это типо должно было тебя заставить хотя бы улыбнуться. Но что-то, видимо, пошло не так. Если что, твое настроение на грани истерики выдают только круги под глазами и постоянные вздохи. Прохожим не заметно.       Бэкхён подумал, что гитарист либо читает мысли, либо внезапно тонкий психолог.       Чанёль, не дожидаясь ответной реплики, потащил его куда-то в сторону от парка. - А ты почему заметил? – решил уточнить, когда они уже отошли на порядочное расстояние. - Не первый день знакомы. Да и грустные мелодии тебе больше подходят, - пожал плечами. - Поэт прям. Девушки всегда на такое ведутся? - Не издевайся. Я к девушкам так не подкатываю, - явно притворно надулся Чанёль. - А, значит, это тактика подката к парням? – вырвалось у пианиста. Он тут же поспешил прояснить возможное недоразумение. – Я если что без намеков, не подумай.       Взглянув в обеспокоенное лицо Бэка, Чан расхохотался. От него шарахнулось несколько прохожих. - Я за любовь без границ, если что, - и тут же уточнил на всякий случай. - Без намеков.       Теперь прохожие шарахались от Бэкхёна.       Когда веселящий эффект скользкой для большинства окружающих темы прошел, Чанёль все же спросил. На грани слышимости. - Какие-то серьезные причины? – по интонации не возможно было не понять, о чем он.       Пианист какое-то время молчал. Но потом удивительно будничным голосом ответил. - Просто хотел стать Великим.       Впервые он не почувствовал стыда за эту фразу. Но все равно был безмерно благодарен Чанёлю за то, что тот промолчал. По правде говоря, Бэк был готов расцеловать его, но в свете недавнего разговора все же не стал.       Он надеялся, что гитарист понял, о чем речь, основываясь не на своем опыте. Но все больше сомневался.       Они гуляли по городу совсем не долго, болтая о каких-то пустяках. А потом Чанёль вдруг спросил: - Проводишь меня? - Боишься домогательств? – тут же прыснул Бэкхён. - Да ну тебя. Я просто замерз, а поболтать еще хочется. - Вот уже горе луковое. Идем. – Не быть взрослым с ним получалось все-таки плохо. Но это скорее к лучшему. Пианист улыбался.       Когда Бэка в конце пути пригласили на чай, в его голову закралось смутное предположение, что Чанёль банально хочет развести его на «без обязательств» (не разговор, ясное дело), как это обычно бывает. Уж очень шаблонно звучало предложение. Да и вспоминался не так давно завершенный разговор. Но как только Бэкхён поймал себя на мысли, что он все равно пойдет, пусть и немного боится, он сию же секунду решил об этом больше не думать. Он замерз, а чай согревает – остальное не важно. Все равно, что они еле знакомы. Все равно, что Бэк не был уверен до конца, что его труп не найдут на следующий день в каком-нибудь лесу. (Это могло быть даже кстати.) И плевать, что Чанёль выглядит, как божий одуванчик. Откуда Бэкхёну знать, как выглядят маньяки.              В итоге, паника оказалась излишней, и в программе вечера был только обещанный чай. И тот из дешевых пакетиков.       Бэкхён мог теперь почти без зазрения совести доверять Чанёлю. Паренек же не виноват, что пианист напридумывал себе какой-то несусветной ереси.       Хотя обращались с ним, скорее как с пленником, чем как с гостем. Его по темному коридору завели на кухню и так же вывели. Кроме кухни, в квартире будто бы не было больше света. И в темноте могло таиться все что угодно, начиная с безобидного срача и заканчивая клетками с невинными жертвами. Но, глядя на лопоухого, который, доставая пакетики с чаем, устроил на кухне мини-апокалипсис, Бэк склонялся к варианту, что там все же просто срач. Он действительно доверял Чанёлю, хотя умом и понимал, что это может быть опрометчиво.       Но ничего страшного так и не случилось. Бэкхён согрелся в квартире у гитариста и, оказав посильную помощь в уборке мини-апокалипсиса, удалился в ночь, точнее, в сторону своей обители. (В начале второго курса старший брат пианиста не выдержал его причитаний по поводу жизни в общаге и на свои деньги снял младшему квартиру. Бэк наступил на горло своей гордости, но подачку принял. Соседи слишком задрали. Тогда он еще был уверен, что станет известным исполнителем, заработает кучу денег и без проблем вернет долг брату.)       На следующий день пианист не успел снова привычно впасть в депрессию после занятий, так как выловил в толпе студентов у входа в консерваторию знакомый цветастый шарф. Что гитарист тут забыл, оставалось загадкой. Бэкхён с неожиданной для самого себя прытью поспешил к нему. - Что ты здесь делаешь?       Обернувшись на знакомый голос, Чанёль расцвел одной из своей тысячи улыбок. Эта, видимо, демонстрировала радость встречи. - Слежу за тем, чтобы ты не пошел морозить свой зад в парк. Плюс три не лучшая температура для твоих жалких свитерков. - Нормальные у меня свитерки! - возмутился Бэк. - В любом случае, если гулять, то не сидя на скамейке, - пропустив возмущение мимо своих огромных ушей, он пригрозил Бэкхёну пальцем. - Только перебирая ножками или в тепле кафешки.       Вероятно, у пианиста на лбу появилась капсом написанная бегущая строка «Откуда такой заботливый?», потому что Чанёль незамедлительно ответил. - Хороших людей надо беречь, - он кивнул сам себе. – Чем я и занимаюсь. - Нашел хорошего человека, тоже мне, - фыркнул Бэкхён. - А вот это уже не тебе решать. Тебе дозволено решить только, куда мы пойдем. В кафе, кино или опять уничтожать мои личные запасы?       Он так уверенно заявил, что идет «гулять» вместе с Бэкхёном, что тот даже не нашел поводов возразить.       Чанёль пришел и на следующий день. И когда он провожал Бэкхёна до дома, тот подумал, что живут они все-таки в двадцать первом веке и дал ему свой номер, потому что догадывался, что гитарист придет и завтра.              После короткого сообщения «Проверка связи» и еще более короткого «Удалась» в ответ, ночной переписки не последовало. Бэкхён опасался, что Чанёль с утра завалит его смешными картиночками и интеллектуальными шутейками, но тот скинул фото рассвета, сделанного явно с крыши, и «Я хочу услышать, как ты играешь».       Дрожащими пальцами, будто бы это сама вселенная давала ему последний шанс, он написал «Пятница. 7 вечера. У входа в консерваторию»       С этого момента жизнь пианиста потерпела некоторые изменения.