Вдохновение для бездарности

      Бэкхён находил в Чанёле странным все. От дурацкого разноцветного полосатого шарфа до его места обитания.       Жил он в непонятно чьей огромной квартире. Причем не один. О чем не считал нужным сообщать своим гостям. Бэкхён до сих пор помнил свой шок, когда к ним, сидящим на кухне и мирно распивающим чай, из темноты коридора выползло аморфное существо неизвестного происхождения. Это был расплывчатой формы мужичок в выцветшей запятнанной футболке очень неопределенного возраста (Бэкхён придерживался емкого варианта с разгоном в двадцать лет, начиная от тридцати). Сей субъект с невозмутимым и совершенно не заинтересованным видом прошел мимо них в сторону холодильника. Пока он скрывался за дверцей, Бэк обратил вопросительный и немного ошалевший взор на Чанёля. Тот до этого момента, казалось, не замечал постороннего вовсе. На немой вопрос гостя он ответил загадочной улыбкой и одними губами произнесенным «общий холодильник». Бэк хотел сообщить, что это почти нифига не объясняет, но мужичок уже топал мимо них к микроволновке с полной тарелкой еды, а пианист был воспитанным. Разогрев свой обед (или завтрак, кто его там знал), он уселся на диван перед телевизором. Они с Чанёлем совершенно не обращали друг на друга внимания. Лопоухий продолжал втирать что-то Бэкхёну, будто бы они были только вдвоем. А мужичок усердно сокращал запасы продовольствия и пялился в экран. Когда расправился с едой, он выключил телевизор, помыл тарелку и удалился обратно в темный коридор. Будто бы его и не было вовсе.       А еще в этой квартире была собака. Старый калека мопс. Бэкхён не брался утверждать, кто был его хозяином. К Чанёлю, по крайней мере, он относился более чем прохладно. А вот гостей любил. А еще любил наступать им на ноги и, чихнув, вытирать сопли об их одежду. А чихал он часто. И сопли очень плохо отстирывались. Бэкхён, когда впервые увидел это животное, от неожиданности перекрестился, хотя никогда не отличался особой религиозностью. Складывалось впечатление, что оно падало с десятого этажа. И не раз. Одна нога не гнулась, челюсть была странным образом вывернута так, что переднее зубы виднелись где-то у щеки, один глаз не всегда поворачивался вместе с другим, а помимо этого оно еще и хрюкало, когда радовалось. А радовалось существо даже чаще, чем чихало. О собаке Бэкхён решил даже не спрашивать. Он и так не очень хорошо спит, ни к чему ему еще истории домашних монстров Чанёля.       Одним из самых ярких воспоминаний о квартире гитариста, наравне с таинственным мужичком, у Бэка остались с того момента, когда ему захотелось выпить воды. Вроде бы ничего не предвещало беды, но почему-то в декабре воды комнатной температуры у Чанёля не оказалось. И как найти холодную, он объяснил так, что пианист до сих пор не может перестать его за это стебать: - Открываешь холодильник и берешь бутылку с надписью тормоз.       Бэк завис и только через мучительных несколько секунд осознал: - Без газа, в смысле?       У Чанёля и друзья с приветом. Бэкхён никогда не забудет хиппи-хипстера Чен-Чена. Да и нельзя забыть того, с кем теперь постоянно тусит твой лучший друг.              Чен-Чен представлял из себя любителя яркой одежды, джинсов на пару размеров больше, что держатся на нем лишь на слове, которое в данной ситуации честным назвать не получается, и пирсинга. Любил шутить про алкоголизм и травку (имел сомнительно глубокие познания в этой области для теоретика). Однажды получил семь пар конверсов на днюху, теперь они у него на каждый день недели. Приземление при первом прыжке с парашютом не запомнил, потому что чихнул. Кофе предпочитал фруктовый чай. Мастерски вышивал крестиком. Помимо всего прочего, Бэкхён подозревал его в увлечении оккультизмом.       Посему, когда Чанёль пригласил пойти с ним на выступление Чен-Чена, Бэк согласился, ожидая, что это будут какие-нибудь пляски с бубном вокруг кастрюли с лапшой в одном из подвальных андеграундных театров. Он заранее убеждал себя, что искусство – способ самовыражения и не может быть осуждено. Но в душе откровенно боялся.       Он был ошарашен, когда Чанёль привел его в главный театр города. Причем ошарашен настолько, что даже не спросил, куда, на что и почему они идут.       Опера. И Чен-Чен в одной из главных ролей. И Бэк ни разу не заподозрил его в том, что тот где-то лажанул. Он не видел в своей жизни ни одного Дона Хосе, но был уверен, что Чен-Чен в этой роли шикарен.              Весь вечер он доставал Чанёля вопросами об этой подставе. Тот удивлялся, что Бэкхёна повергло в такой шок, и говорил, что никогда не скрывал, на какое выступление они идут. - Но как по этому недохиппи можно понять, что он играет в опере?! - А почему бы и нет? – вопрошал лопоухий. - Так это даже не рок-опера! - Кто тебе сказал, что он не играет в них? И откуда стереотипы о певцах оперы? По-твоему это должны быть исключительно господа 50+, желательно с животиком и лысиной? - Да нет конечно! Но.. – просто «но» было слишком много и не одного конкретного.              После этого происшествия Бэкхён решил пожаловаться на издевательства над его психикой своему чуть ли не единственному другу. А в итоге Кёнсу внезапно оказался фанатом оперы и поклонником какого-то известного тенора Ким Чондэ. Предатель. И еще один шок.       Естественно пришлось их знакомить. Пианист никогда не забудет, как угарнул Чанёль, когда Кёнсу спросил у Чен-Чена, знает ли он этого Ким Чондэ. И как он бился в припадке, когда Чен-Чен выдал глубокомысленное «Кажется, припоминаю такого». Пока припадок не прошел и Чан не шепнул Бэку на ухо, что настоящее имя его друга – Чондэ, пианист недоумевал. А потом угарнул с Чанёлем. Тому не впадлу было идти на второй заход. Бэк аплодировал Чен-Чену за его выдержку, потому что тот и бровью не повел на дурдом в метре от себя. Недоумевал только Кёнсу.       И даже сейчас, когда его лучший друг общается с Чен-Ченом едва ли не чаще, чем с ним, он до конца не уверен, знает ли Кёнсу его настоящее имя.              Причитать на Чондэ приходилось теперь лишь в дневнике.       Кто-то говорил, что дневники ведут только девочки и Великие. Когда Бэк начинал его, сомневаться в своей половой принадлежности ему не приходилось.              Потребовалось совсем немного времени, чтобы Чанёль стал круглосуточно отвлекать Бэкхёна от вечно грызущих того мыслей. И пусть не всегда своим присутствием или странными сообщениями, но всегда своей теплой улыбкой и добрым взглядом. Они, казалось, отпечатались на самой сетчатке глаз пианиста.       Чанёль временами заставлял смеяться до потери пульса, особенно когда пытался сварганить что-нибудь на кухне. А временами парой фраз заставлял пробежать по спине мурашки: - Хочу что-нибудь сжечь. Вот просто так. Потому что огонь красивый, - и очень огорченным голосом добавленным. - Только не все в нем горит. Его голос, когда он пел для Бэкхёна, заставлял того забыть свое имя, не говоря уже о разрушенных мечтах. А взгляд, которым одаривал его время от времени Чанёль, сидя напротив в кафе, выбивал землю из-под ног, и пианист радовался, что в такие моменты сидел. Бэк все чаще замечал, как реагирует даже на самые незначительные и случайные прикосновения. И выводы напрашивались совершенно не радостные. Одно дело - находить утешение в дружбе, и совершенно другое – когда дружба уже висит на волоске.       Он ужасно боялся, что скажет лишнего. Попросит не отпускать, сесть ближе.. Ведь это успокаивало Бэкхёна, приносило душевное равновесие, которое успело забыться.       Но Чанёля никогда не нужно было просить. Он делал даже больше, чем Бэк посмел бы желать. Если пианисту хотелось положить свою голову ему на плечо, когда они смотрели вместе фильм у кого-то дома, гитарист ложился к нему на колени. Если хотелось сделать глоток воды из той же бутылки, Чанёль покупал одну на двоих. И каждый раз этому находились более чем исчерпывающе объяснения.       Эти мелочи занимали голову Бэкхёна больше, чем что либо. Он садился играть и не думал о будущем. Чанёлю нравилось, как он играл. И совершенно не важно, будет ли он в итоге известным пианистом, либо будет время от времени играть для пары самых близких людей.       В конце концов, раз Великим можно только родиться, то нет смысла из-за этого убиваться.       «Нет такого «хочу стать художником». Ты либо художник, либо нет. И так во всем, что связано с искусством» - успокоенно вывел он как-то в своем дневнике.              И ужаснулся.              Чанёль спасал его. Помогал забыть о том, что убивало. Не давал утонуть окончательно. Но он не мог научить плавать.       Если все так и продолжится, он привяжет к себе гитариста до того момента, как тот его возненавидит. А после… Он не хотел думать о том, что стало бы после.       Он чересчур сильно стал полагаться на Чанёля. Так нельзя было. Он чуть было не сдался в руки рутине. Чуть не признал свое поражение.       А разве Бэкхён еще боролся? Разве не оставил детские мечты? Не отпустил?              Нет.              Пусть он и наслаждался сейчас отдыхом от самого себя, но нельзя было забывать, что так будет не всегда.              От Чанёля не укрылись вновь проявившиеся метания Бэкхёна. - Ты какой-то еще более побитый, чем обычно. Что случилось? – спросил он, а в голосе звучало такое участие, что у Бэка по спине пробежал табун мурашек.       Но отвечать не торопился. Он сам не понимал, что с ним. В мире так мало людей, кто несет истинное вдохновение, и ему посчастливилось найти одного из них,но, даже ощущая желание творить, он не способен ни на что. Единственное, в чем ему помогло вдохновение – это красивее вести дневник. Офигеть достижение. И найдя свою музу в смехе знакомого, он вместо того, чтобы пускать полученные эмоции в полезное русло вроде практики, вспоминает весь вечер его улыбку. Настолько бездарность, что даже в наиболее благоприятных для развития гениальности условиях, все еще никто. А он еще и наслаждается этим. Лелеет непонятные чувства. Думает, что продолжает бороться и не сдался… И вот как описать всю эту дичь, что твориться в душе Бэкхёна?       Так и не найдя слов, пианист вздохнул.       Но, похоже, Чанёлю уже не требовались объяснения. Непривычно серьезным для него голосом он произнес фразу, что заставила Бэкхёна недоуменно покоситься в его сторону. - Не держи себя, дай упасть, там легче.       Гитарист обратил внимание на приподнятую бровь пианиста, и привычное клоунское выражение лица Чана заняло свое законное место, он заговорщицки подмигнул и еще сильнее взъерошил бардак на голове Бэкхёна. - Ты понял, о чем я, Бэкки, - от этого «Бэкки» внутри все сжалось. Очень вдруг захотелось последовать его совету и отпустить себя. Пусть и не совсем в том смысле. По крайней мере, попросить гитариста не убирать руку. Эти учащающиеся порывы тоже беспокоили Бэка, но рассказывать о них он и не подумал бы. А Чанёль не подумал убрать руку. Он опустил ее на плечо пианиста, обнимая, и этим заставил Бэкхёна придвинуться почти вплотную. И отпускать себя не потребовалось, все как-то само встало на свои места. Как всегда у них. - Мне бы твою уверенность, - рассмеялся вместе с Чанёлем пианист.       Он понял, о чем говорил Чан. Не мог сформулировать, но понял. И это стало последней каплей, чтобы решиться. Решиться на что-то, что еще оставалось загадкой для самого Бэкхёна.       Научится плавать.       «Прыгнуть в пропасть по совету друга, чтобы взлететь или окончательно убедиться, что рожден ползать на дне. И в случае чего счастливо жить на дне в доме с умеющим летать» - вечером в дневнике.       Но учиться он должен самостоятельно. Лицом к лицу столкнуться со всеми мыслями, что не дают ему покоя, что тормозят его в самый необходимый момент.                     

***

      На следующее утро он купил билеты на свою битву. Бэкхён знал, что Чанёль поймет его. Прощаясь вчера, он видел в глазах гитариста - этот бой будет далеко не последним. Тот знал это.       Март выдался теплым, и не пришлось тащить с собой чемоданы с пуховиками. Бэкхён ограничился огромным рюкзаком. Он все равно большую часть пути планирует провести в транспорте, а значит смысла в вещах в багаже совсем нет.       Первой на очереди была электричка. Бэк загрузился в нее за двадцать минут до отбытия, а потому пока сидел и думал о том, что неплохо было бы оповестить родителей, куда он собрался, но в итоге ограничился лишь коротким сообщением для Кёнсу, где написал, что ненадолго уехал. А потом выключил телефон.       Чанёль и так все понимает.              «У каждого творца особенные, по-своему завернутые и разными способами налаженные, отношения с музами. Кто-то распивает с ними кофе в лучах заходящего солнца на случайной крыше случайного города. Кто-то пишет бесконечные письма в разные концы света, чтобы получить лишь пару строчек в ответ. Кто-то пытается разобрать их очертания в глазах спившегося друга. Кому-то до самой смерти не надоедает оплакивать отсутствие никогда не существовавших или же стоящих за плечом. Кто прячется, кто растворяется, крадет, убивает, покрывается знаками безумия, тонет. А кто-то вдруг видит самое необходимое в глазах случайного прохожего. Только вот что с этим теперь делать?              Я потерялся в своих собственных мечтах. Они окутали меня непрозрачным полотном и не дают взглянуть правде в глаза, они тянут меня на дно тяжестью тех крыльев, что дали мне. Я не чувствую себя, я чувствую свой взгляд, но за ним нет ничего. Отстраненные мысли и отголоски когда-то знакомых чувств. И они растворяются. Я не придавал такому состоянию значения до встречи с этим недоразумением. Он живет иначе – не оболочкой, а сердцем. Он не боится. Мне страшно. Страшно хочется наполниться такой жизнью. Но не подражать ему. Хочу сам научиться дышать.       Начать сначала.       Не думаю, что до конца отдавал себе отчет в том, что делаю, когда собирал вещи, когда покупал билет, когда садился на поезд. Даже сейчас я не совсем уверен, зачем все это.       Но, мне кажется, что так правильнее»       Бэкхён оторвался от блокнота. К нему подсел, по всей видимости, его попутчик. На вид – ровесник, но по глазам можно сказать - повидал он в разы больше. Его потрепанный вид недвусмысленно намекал, что человек уже долгое время в пути. Весь его багаж – полупустой рюкзак. Его одежда – старые джинсы, видавшая виды толстовка и прохудившееся пальто. Квинтэссенцией образа была шляпа, надетая на голову поверх капюшона толстовки.       Бэкхён подумал, что к нему в последнее время (считай после знакомства с Чанёлем) чудики просто липнут. Еще и переманивают на свою сторону старых знакомых. (Он до сих пор не отошел от того, что Кёнсу с младших классов фанат оперы).       Попутчик примостился рядом, попросил позвать Сехуна через час и засопел. Поскольку Бэкхён не знал никакого Сехуна, которого мог бы в случае чего позвать, он предположил, что это он так представился.       Спустя час, когда пианист разбудил соседа, выяснилось, что им ехать вместе до самого конца. Спустя полтора, что им вместе еще дальше, потому что Сехун едет в том же автобусе, что и Бэк.       Сехун был вполне приятным попутчиком. Не храпел, не вонял, не сорил и не шумел. При желании можно было просто не замечать его присутствия. Но на станциях он частенько заводил разговоры с новыми соседями. Бэкхён незаметно для самого себя прислушивался. Ему была интересна история этого случайного персонажа. Но, судя по всему, делиться чем-то таким вовсе не входило в планы Сехуна. Его россказни – взаимоисключающие. Но от того втройне интересные.       За окном проплывали чужие города, а яснее на душе не становилось. Бэкхён был разочарован этим фактом, но ничуть не удивлен. Если в детстве поездки всегда помогали что-то прояснить, то сейчас он уже не надеялся. Уединение было слишком частым, чтобы не потерять своего целебного эффекта. А присутствие в жизни Чанёля сделало его только более заметным и острым.       Пианист хотел вздохнуть, но лишь поджал губы. Зачем все это? Мог ли кто дать ответ?       Сехун резко съехал вниз, чем заставил Бэкхёна повернуться в его сторону. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как на того с верхней полки падает рюкзак. Он оказался не закрыт, что позволило всему вагону лицезреть сменную одежду, тапочки и зубную щетку. Лишнее подтверждение кочевой жизни владельца. Бэк теперь и не мог представить его вне ночных вокзалов и дешевых мотелей неподалеку. Откуда только у него деньги? Истории умалчивают.       А может не просто так все намеченное путешествие ему предстоит провести с этим ни разу не домашним человеком? Или же просто глупое совпадение?       Встреча с Чанёлем тоже была совпадением.       Изменения придут. Они всегда приходят. А пока он будет запоминать облака на каждой станции и смотреть, как его попутчик, выходя на воздух, достает из кармана пачку сигарет и никогда не курит.       А изменения уже начались.       Например, за время своего громко названного путешествия Бэкхён обнаружил в себе необъяснимую тягу к дешевым браслетикам. Он покупал их почти на каждой остановке и уже вполне мог гордиться коллекцией, украшавшей его запястья. Одну фенечку он даже подарил Сехуну. Чем не еще одно доказательство того, что чудики заразные твари? - Так мало в жизни людей, которые вдохновляют, да, Бэк? – спросил как-то Сехун, пока они мокли под дождем в ожидании отбытия уже автобуса. Во время второго часа ожидания серпантинов над самой пропастью. - Вдохновение можно найти во всем, но ты прав - слишком мало тех, в ком его не приходиться искать.       Бэкхён не знал, откуда он взял этот ответ, но Сехуна он, по всей видимости, устроил. Он бросил свою пачку сигарет в ближайшую урну и до захода солнца не произнес ни слова.       В сумерки они подъехали к запланированной остановке. Дождь уже прекратил. С маленькой смотровой площадки открывался прекрасный вид, и пассажиры, не сговариваясь, оставили автобус пустовать. Но постепенно они возвращались обратно. То ли налюбовавшись горным пейзажем, то ли, что вероятнее, банально замерзнув. На смотровой площадке холодный ветер с каким-то истинно садистским удовольствием забирался за шиворот и в рукава, он гулял в волосах, поглаживая своими влажно-ледяными ладонями чужие черепа. Бэкхён спрятался в капюшоне, а ветер обижено бросил ему в лицо горсть листьев. У Сехуна сейчас не было капюшона, а потому он вздрагивал после каждого легкого дуновения. С одной стороны автобус звал в свои объятья, предлагая обогреватели, а с другой – там было невыносимо душно, к тому же, ноги затекли после долгой поездки и требовали гулять. Туман, скрывший собой ущелье, был одним из главных аргументов для «гулять». Красивенько это. И они не сопротивлялись.       Парапет над самой пропастью, холодный ветер и двое потерявшихся по жизни. Бэкхён был уверен, что Сехун стоит рядом не от хорошего бытия. У него было достаточно времени, чтобы понять это. Он слышал его истории, рассказанные другим путникам еще в электричке. И то, что они противоречили друг другу, только доказывало его потерянность. От таких людей услышишь тысячи вариаций их жизней, но лично тебе будет рассказана та, что перекликается с твоей реальностью, хватает за живое и открывает глаза.       И Бэкхён решил поторопить ход событий. Вера в случайности испарилась после вопроса о вдохновении. Он стал слишком нервным, чтобы ждать, и тишина гор уже не помогала. Он сам натолкнул потерянного на необходимые мысли, чтобы услышать предназначенную ему историю. - Эй, Сехун, твой мир когда-нибудь замыкался на одном человеке? – о собственном ничтожестве он предпочел не спрашивать. Есть вещи, с которыми не способен помочь никто. - Скажем так, случалось, - последовал ответ после короткой паузы. Он ловил принесенную ветром историю собеседника. - И как оно? - Стремно, когда какой-то, по большому счету, совершенно левый человек, своими незначительными поступками имеет на тебя большое влияние. Валить надо от такого, - говорил он уверенно, но было видно, что не единому своему слову не стал бы на месте собеседника верить.       Но Бэкхёну было безразлично. Он продолжил размышления над собственной ситуацией так, будто бы не говорил вслух, а писал в своем дневнике. С такими, как Сехун, это равнозначно. - Но что, если только после общения с таким я чувствую в себе силы для свершений? Он - мое вдохновение. Наличие такого человека одновременно истощает и наполняет. Переворачивает все с ног на голову, как закономерность. Пара фраз - крайне мало, но и катастрофически слишком. Но потом этого начинает не хватать. - Бэкхён говорил размеренно, и слова лились из него, будто бы сами по себе. - Когда я осознал свою зависимость, я испугался. Сбежал. Мне стало страшнее там, где в целом скорее хорошо, чем в неизвестности. Для меня предполагаемое там опасно своим постоянством. Равно как и изменчивостью. Но ведь когда-нибудь мне придется вернуться. И что тогда? Все снова по кругу? Восхищение, страх, ожидание, радость, обида. И все меньше, чем за пару часов. При каждой мысли о. И я не знаю, чего боюсь больше: сгореть от переизбытка или же того, что это со временем приестся и не будет так по-особенному. И что в итоге? Я боюсь своего вдохновения? Пусть даже оно - живой человек, - он не пытался скрыть свою растерянность и не всем понятную безысходность, только сильнее выставлял напоказ. Так понятнее. Так спокойнее. - Может, ты его просто любишь? – вовсе не как гром среди ясного неба, как черным по белому написанное. - Тогда я не только долбонутый на всю голову, но еще и гей. Великолепно. С меня ж стебать до пенсии за такое будут, - с натянутым весельем заключил Бэк. - Меня за такое из дома выгнали, так что тебе еще относительно повезло, - заверил Сехун. Бэкхён поверил ровно настолько, насколько было необходимо, чтобы воспринимать слова попутчика, как авторитетное мнение, которое может помочь ему разобраться в себе. - Сочувствую? – интонация сама по себе получилась вопросительной. - Да не обязательно, - он пожал плечами. - Им просто причина нужна была, чтобы от меня избавиться. - Прямо сказать - для слабаков? - Совестно это, видимо. - Он самозабвенно зевнул: то ли усталость давала о себе знать, то ли тема просто-напросто была ему не интересна. – Ты ответь себе лучше, хотел бы, ну, допустим, поцеловать его? - Честно, - Бэк замялся, - не знаю. Пару раз ловил себя на таких мыслях, но это всегда было только от переизбытка эмоций. Я не хочу с ним встречаться. У нас и так великолепные отношения. Я не хочу связывать его какими-либо обязательствами. - Если человек твой, то вы сможете отпускать друг друга в любой момент, - прервал его Сехун. – Ты тут стой, думай, а я замёрз уже.       Он развернулся спиной к обрыву и направился в сторону автобуса, оставляя Бэкхёна одного.       Туману все так же было безразлично, а ветер только усилился. Он не почувствовал откровений, как не почувствовал их и пианист. Бэкхён знал, что любит свое вдохновение. Но он боялся этого чувства. Оно было чересчур разрушающе сильным, чтобы иметь возможность сохранить его в том виде, в котором пианист оставил его. Он не хотел перемен, но понимал, что они неизбежны. И побег, что он устроил, - лишь отсрочка. Слова Сехуна всего-навсего придали ему каплю решимости. Он давно понял, что единственный способ не дать изменениям разрушить свой мир – стать их инициатором. И плевать, что именно он собрался менять.              На конечной станции обратного рейса Сехун помог Бэкхёну с вещами, кинул «Удачи» через плечо и растворился в толпе.       Бэкхён знал, что для Сехуна был лишь одним из десятков попутчиков, и что не принес в его жизнь ничего, кроме дешевой фенечки, купленной на его глазах на одной из станций, но такое прощание, по его мнению, оставляло слишком многое не завершенным. И Бэкхёну оставалось только учиться любить открытые финалы.       Когда он вернулся, Чанёля не было в городе. Писать он ему не стал. Все равно бы тот не ответил. Бэкхён по собственному опыту знал, что когда уезжаешь, нужно уехать совсем, а не созваниваться каждый час, смешивая «до» и «после» отъезда. Пока гитариста не было, Бэк уладил все проблемы в консерватории и с родными. Кёнсу, как единственный человек, который знал о маленьком путешествии своего друга, выделил ему пару дней внимания. Но ни разу пианист не упомянул о том, что собирается сделать со своей жизнью, как и не упоминал о причинах своего на грани депрессии состояния. Кёнсу как всегда понимающе не лез.       «Отчаявшись окончательно, но оказавшись слишком малодушным и влюбленным для красноречивого самоубийства, я разрушу свою жизнь иначе. И прости, Чанёль, похоже, придётся потянуть тебя за собой. Иначе все останется по-прежнему»       Вернувшись, гитарист сам связался с Бэкхёном. Никто не спрашивал о том, куда они ездили. Просто общались так, будто бы виделись в последний раз лишь пару дней назад. Только вот не решился бы пианист на столь многое открывающие вопросы, если бы прошла только пара дней.       Он менял жизнь. Потому что сам решил. Пусть и совсем не тем способом, о котором мог бы мечтать. - А ты вот, совершенно случайно, не гей? – ожидаемой тяжелой тишины не последовало. - Никогда об этом не думал, если честно, - спокойный тон, какой может быть у человека, который размышляет над тем, почему любит яблоки. - А проверить не хочешь? – Бэкхён одной ногой уже стоял над пропастью. - Раз уж вы предлагаете, то как я могу отказать? – рассмеялся Чанёль. – В крайнем случае, я окажусь би, уверяю тебя.       Пианист, попутно благодаря всех верховных существ, что мог вспомнить, за отсутствие в парке людей, схватил гитариста за его дурацкий шарф и притянул таким образом чужое лицо к своему. Дыхание от волнения уже сбилось. Чанёль смотрел на него в упор, не моргая. Он ждал. Понимал, что с этим вызовом Бэкхён должен справиться сам. И за это пианист готов был одновременно расцеловать ему ноги и выпустить в него пять пуль за раз. Но вместо всего этого зажмурился и резко подался вперед. Губы нашли только подбородок гитариста, но это уже не так важно. Он разрушил огромную часть своей прошлой жизни. На затылке Бэк почувствовал тепло чужой руки. Она зарывалась в его и без того взъерошенные волосы, направляя. Губы у Чанёля на удивление мягкие.       Вторая нога Бэкхёна соскользнула с края.       Он не почувствовал падения.