Вдохновение для бездарности

      Проснувшись утром, Бэкхён еле выбрался из-под груды одеял на полу. Почему вдруг он, хозяин квартиры, спал на полу, вспомнить не получалось. Будильник нещадно трезвонил с другого конца комнаты. И Бэкхён, переступая бесчисленные бутылки и обертки, на карачках продвигался к нему. Какого черта будильник звонил в семь утра в воскресенье, тоже оставалось загадкой.       Он усилием воли поднялся на ноги и осмотрел свое жилище. Срач. Коротко и ясно.              С того разговора прошло уже несколько месяцев. Как Бэкхён и боялся, те сильные и безумные чувства почти полностью исчезли. Осталось что-то бесконечно теплое и родное, но оно уже не вызывало тех эмоций. Они приедались. Из последних сил пытались не стать рутиной.       Благо, с Чанёлем рутина никогда таковой не будет до конца. Но Бэкхён все равно боялся, что все раствориться. И по гитаристу было видно, что он чувствует то же самое.              Когда Бэк умывался, из комнаты донесся страшный грохот, а за ним звук падающих бутылок. С трудом подавив в себе смешок, хозяин квартиры закрутил кран, вытер руки и вышел на крик о помощи. Из одеял на полу торчала огромная пятка, а где-то в метре от нее беспомощно дергалась рука. Остальная часть тела была скрыта от глаз Бэкхёна, но ему хватило и того, что он мог видеть. И если до этого он старался сдержать смех, то теперь не мог остановиться. - Да хватит ржать! – возмутились откуда-то из одеял. – Достань меня отсюда! – И жалобно так, - пожалуйста. - Ты же взрослый человек, наследник большой компании и вообще серьезный дядька! Почему я должен помогать тебе? - Ну не издевайся надо мной…       Про серьезного дядьку пианист все же погорячился, но наследство у Чанёля оказалось действительно не маленьким. Его дядя усердно готовил себе смену. И именно поэтому Ёль учился на кого-то вроде финансиста. Бэк узнал об этом совершенно случайно. Зато теперь был единственным человеком вне семьи Пак, кого Чанёль хоть немного посвятил в курс дела. Он не любил говорить об этом всерьёз. Но угарнуть был готов всегда. В итоге, это стало самой популярной между ними шуткой за последние пару недель.       Бэкхён наконец выковырял свою радость из одеял. Она изъявила желание покушать. Но кроме холодной вчерашней пиццы жрать было нечего. Впрочем, никого это особо не опечалило. Все привыкшие. Жевали молча. По утрам разговоры клеились, только если никто не ложился. И оба благодарили свою нерешительность за то, что до сих пор живут отдельно. Стереотипное утро с милыми беседами – явно не их стиль. А стереотипы об отношениях самые устойчивые и давящие.       Но все же Бэкхён со спокойной совестью сверлил взглядом тарелку, на которую Ёль периодически скидывал корочки от своей пиццы. Он всегда так делал. Вне зависимости от того, уходил ли Бэк в себя, как сейчас, или же внимал происходящему вокруг. Пианист слыл редкостным извращенцем, который любит сухие корочки.       А Бэкхён снова думал слишком много лишнего для того, кто хочет жить счастливо. Пытался подвести какие-то итоги, сделать выводы и понять, почему ему приспичило заняться этим именно сейчас. Сомнения еще более живучие, чем стереотипы все-таки.       Да, он изменил свою жизнь, избавился от львиной доли прошлых сомнений, но сам изменился недостаточно. Он прыгнул в пропасть. Но не в том месте.       Он не жалел об этом, нет. Был только рад. Но этого было мало.              Пришло время для нового падения.       Того, где не будет кого-то, кто словит его на дне.       «Любовь - самый лёгкий смысл. Он граничит с инстинктом. Найти высокую цель в разы сложнее, а потому люди обожествляют любовь, делают ее наиболее значимой вещью. Любовь, о которой думают великие, отличается от любви большинства. Великие любят мир, остальные - своего спутника, семью, то, что положено любить природой»       Бэкхён все еще хотел быть Великим. И еще он верил в величие Чанёля.              Кёнсу откровенно не понимал, что его друга не устраивает. И хотя последние полгода, с появлением Чанёля, Бэкхён грустил очень редко, сравнивая с прошлой осенью – почти никогда, сейчас все возвращалось. Кёнсу не мог до конца разобраться в причинах, но догадывался, что они те же. Чуть видоизмененные. Но не понимал, какого черта они все еще живы.       В одну из ставших совсем редкими посиделок только вдвоем Бэк нес какой-то бред, который обычный обыватель, вроде Кёнсу, не мог натянуть себе на голову. Позже Чен-Чен попытался объяснить ему, но все объяснения сводились к тому, что «он понял, что время идти дальше».        - Любовь – суррогат смысла, а жизнь – способ отвлечься от реальности. Как бы я не стал еще большим ничтожеством, чем был. - Хватит заниматься самоедством, Бэк. Ты за последний год научился, наверно, большему, чем за десять лет до этого. - А толку? Кёнсу, у которого обычно есть ответы на все вопросы мироздания, запнулся. Бэкхён решил не дожидаться, пока он что-нибудь придумает. - Все то, чем я занимался, не имеет смысла. Раньше я жаловался, что у меня нет вдохновения, оправдывая этим отсутствие каких-либо результатов. А теперь что? Я нашел свое вдохновение. А толку? – повторил он свой вопрос. Друг открыл было рот, чтобы возразить, но пианист опередил его. - Ничего не изменилось. «Ничего» - еще раз, но про себя. Бэкхён не смог поднять глаз на собеседника. Он просто ушел. Ушел, всей душей надеясь, что Кёнсу не окликнет его. Отчего-то он чувствовал вину перед другом. И не только перед ним.       Пианист знал, что изменит. И знал зачем. Более того, он был почти уверен, что пришел к такому выводу не в одиночку. Но все равно чувствовал себя последним подонком. - Ёль, - позвал он гитариста. - Чего тебе? - Я бы хотел предложить тебе снова пуститься в свободное плаванье, - и, увидев неуверенность в правильности толкования этой фразы, сказал, как принято. – Расстаться. Чанёль молчал. Он был спокоен, как удав. Бэкхён не чувствовал уже сомнений. По взгляду он понял все.       «Помнишь, я говорил, что мне иногда очень хочется что-нибудь сжечь? Я говорил о себе. Мне хочется сгореть и в тот миг навсегда исчезнуть. А ты тот человек, для которого я готов тлеть сотни лет…» - Прости. Я согласен, - он смотрел Бэкхёну прямо в глаза. - Спасибо. Я был уверен, что ты правильно поймешь, - пианист чувствовал, что перед извинениями была часть реплики, которую Ёль не произнес вслух, но с этих пор он не имел права интересоваться настолько личными вещами. - Ты, судя по корочкам, съел на два куска больше, чем тебе было положено, - опустив взгляд на свою тарелку, выдал Бэк. - Ты всегда был таким жадиной, Бэкки? - Я не жадина, я ищу повод обидеться и заставить тебя убирать весь этот срач, - он кивнул в сторону комнаты.

***

      На улице снова октябрь. Чанёль с Бэкхёном на самой людной площади города. Пианист в подаренной ему на день рождения толстовке с капюшоном, а гитарист в своем любимом шарфе. Это последняя их не случайная встреча. Время для последних откровений. Заговорил первым гитарист. - Знаешь, я не ставлю перед собой великие цели. Уже давно не ставлю. Мне хватило мужества только на то, чтобы сдаться.       Бэкхён не мог осознать то, что слышал. - Но в тебя я верю, - продолжал Чанёль. – И всегда буду верить. Даже если мы больше никогда не увидимся…       Пианист, забыв о том, что планировал сказать и игнорируя всех вокруг, приблизился кгитаристу, совсем как в первый раз. Только на порядок решительнее. И в последний. - Бездарность ты до тех пор, пока считаешь себя бездарностью, помни об этом, - мягко и почти шепотом произнес Чанёль, придерживая пианиста за плечи. - А ты помни, что совершенно не мужественный. - Как это я не мужественный? – вяло возмутился он. - Я знаю, что ты не сдался, - уверенный взгляд прямо в глаза. - И я буду верить в тебя до самой своей смерти! – он обнял Чанёля. - Спасибо, - рассмеялся и, наклонившись к самому уху прошептал на грани слышимости. – Я люблю тебя, Бён Бэкхён.       Бэк ослабил хватку и, по привычке натянув одной рукой капюшон так, чтобы никто на площади, кроме Чанёля, не видел лица, потянулся к его губам. «Спасибо, - думал он. - Ты помог мне идти, когда у меня не оставалось сил. Я хотел бы помочь тебе так же, но это не в моей власти.Дальше я должен идти сам». В этот раз гитарист не ждал. Он притянул пианиста к себе, совершенно не опасаясь, что кто-то может распознать в хрупкой фигуре Бэка парня. И дело вовсе не в том, что по сравнению с ЧанёлемБэкхён выглядел более женственно. Не выглядел. Просто сейчас им было не до мнения толпы.       Когда обоим уже было нечем дышать, Бэк отстранился. Всего на пару сантиметров. И едва переведя дыхание, шепнул в самые губы гитариста: - Я тоже тебя люблю, Пак Чанёль…       Они смотрели в глаза друг другу. И тонули. Как в самом начале…       Но пути назад быть не может.       В последний раз на несколько секунд соприкоснувшись губами, они отпустили друг друга. Улыбаясь на прощанье, они старались запомнить каждую малейшую морщинку на лице стоящего напротив, хотя и так знали их в совершенстве.       А потом растворились в толпе.       Бэк шел не оглядываясь. Если бы обернулся хоть на мгновенье – не смог бы уйти.       Он чувствовал себя последним идиотом и предателем всего человечества. Люди всю жизнь грезят встретить свою вторую половинку, страдают с нелюбимыми и ищут настоящую любовь. А Бэкхёну, у которого было все, о чем многие могут только мечтать, захотелось доказать, что он не половинка, что он целая самодостаточная личность.       И либо он достигнет чего-то, либо будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.       «Никто из нас не знает, чем обернется это решение. В нашу следующую встречу я вполне могу броситься ему на шею с просьбами не отпускать меня больше ни на секунду. А Чан может как остаться со мной навсегда, так и послать за три девять земель. Он точно так же, как и я, не сможет ответить, что сделает. В этом я уверен. Пусть это и единственная моя уверенность сейчас»              Бэкхён все еще находил Чанёля странным. Особенно после того, как тот не только одобрил его стремления, но и, похоже, искренне поддержал их.       Чанёль находил в Бэкхёне странным только то, что тот понимал его загоны лучше, чем свои собственные, и совершенно не отдавал себе в этом отчет.              «Я буду скучать»       «Я буду скучать»