Охуенный

Соня не помнит, когда последний раз улыбалась. Наверное, задолго до того дня, когда запыхавшийся мальчишка бежал по ночным улицам Осло с чужой одеждой в охапке и звонил ей, соскальзывая с кнопок мокрыми пальцами. Мокрыми... тогда еще не от слез. Холодный осенний воздух царапал льдинками простуженное горло, и толстый шарф не спасал, стягивая горло канатной веревкой. А в голове стучали колотушками маленькие злобные человечки, они фыркали и шипели, они обещали: "С тобой, Соня, только с тобой. Он ведь всегда оставался, с пятнадцати лет. Помнишь. Соня?" Мальчишка ронял на промерзлую землю горячие слезы, когда из ее рта вырывались фразы, которыми била наотмашь, а так хотела руками, чтобы острые ноготки вспороли это лицо, которого посмел касаться пальцами... губами... "Думаешь, он любит тебя? Ты — просто мания, мальчик. Симптом, что исчезнет, когда приступ минует. Просто прихоть, о которой он забудет через месяц или неделю... Думаешь, он влюбился? Наивный..." "Для него — только я. С пятнадцати лет. Такое не кончается вспышкой". Кто знал, что и у сказок бывает конец, и не всегда ты оказываешься в них главным героем? Кто знал, что мания обернется явью, а прихоть — совместной квартирой, покупкой стиральной машины, рубашками в клеточку — на двоих и такими же тошнотворно-одинаковыми кольцами? Кто знал, что она просто окажется лишней? Как деталь конструктора, которую по ошибке вложили в коробку. Второе Рождество без него. И нет, Соня все еще не хочет ни улыбаться, ни думать. "Ты замечательная, Соня, просто это не я. Однажды ты встретишь его, ты же знаешь? Того, с кем будет тепло. И... ты просто это поймешь..." * * * Кристофер Шистад давно послал все праздники нахуй. Еще год назад, когда девчонки варили глинтвейн и развешивали по квартире омелу. От корицы щекотало в носу, а еще непрекращающийся гул отдавался в затылке, как после одной из тех бесконечных гулянок, что до рассвета. Пацан хохотал над какой-то шуткой того бровастого чудака, с девчонкой которого Крис однажды... Пацан ржал почти до икоты, а у Криса в висках так звенело, и почему-то хотелось тоже смеяться — над ним, вместе с ним, как угодно, но рядом. Смеяться и, может быть, выпить чашку этого жуткого пунша, чтобы потом ощутить на губах его привкус. Мальчишка вытянулся и чуть раздался в плечах, которые уже не сутулит. Он стал уверенней и будто бы крепче. Словно вырос... или принял себя тем, кем раньше Крис и не думал мечтать... Нет, просто не думал, ведь нахуй... Ветка омелы почти зазывает, и Крис почти ступает вперед. Он помнит и прошлый год, и ту их встречу в машине. Тарахтел без умолку, глазищами стреляя из-под натянутой едва не до носа вязанной шапки. Хотелось протянуть руку и тронуть спускающиеся на шею кудряшки, или намотать на кулак и дернуть к себе, чтобы дальше — сильно, глубоко и до боли, чтобы вздрагивал под ним и просил еще, чтобы слизывать кровь с лопнувших губ, чтобы оставить его для себя. Умчался в ночь, хлопнув на прощанье дверцей машины. И Крис не успел. Крис не пытался. А после и не думал, наверное. Возможно, потом — в мокрых снах, вспоминать которые не мог, не хотелось, ведь сущий шкет еще, что смеяться... А теперь. "Мальчик вырос", — настойчиво долбится в мысли, и он — под омелой. Лишь шаг... Вот только кто-то другой мелькнет мимо неузнанной тенью, руками со спины обовьет, ткнется губами в шею куда-то, а тот голову откинет ему на плечо. И засмеется снова — как ручеек зазвенит. И звук, точно гвоздем — по стеклу. Крису хочется блевануть, потом хлебнуть чего-то покрепче и закрыть глаза, чтобы больше не видеть, заткнуть проводами уши и врубить потяжелее, чтобы заткнулся, чтоб навсегда. "Это прихоть, вспышка. Это как слепнешь летом, едва взглянув на солнце без черных очков. И слезы из глаз. И, сука, так больно, точно иголкой — под веко. Это пройдет, ты только проморгайся, Шистад". Сбивать кулаки в подворотне, отталкивая безымянную девчонку с глазищами огромными, в пол-лица. Кровь на белоснежной футболке, и руки расхуярены в мясо. И смех... очень громкий, трескучий, на раскаты грома почему-то похожий. Или на звук разгорающегося пожара. Когда огонь несется по сухому подлеску вприпрыжку и жрет все подряд — что только на зуб попадет. Этот смех оглушает, а в голове все звенит и звенит. * * * Сегодня — Сочельник, и снежинки — огромные и пушистые падают с неба так плавно. Они путаются в голых ветках деревьев и в огоньках, которыми, кажется, оплели все вокруг, включая столбики у парковок. Они мигают беспрерывно синим, зеленым и красным. И глазам очень больно, слезятся. Не потому, что почти Рождество. Не потому, что хочется теплую кружку какао с густой пенкой и щепоткой корицы. Хочется теплую руку и улыбку такую, чтоб — в душу. Не хочется давно ничего. Лишь изо дня в день — поспать еще дольше, забившись под одеяло так, что и носа не видно. И, может быть, чтобы снег прекратился. Так зябко в Осло этой зимой. У нее холодные руки, а за воротом — будто пригоршни снега. Она уже давно не может согреться, а еще совсем не поймет, зачем идет на вечеринку в дом к чужим людям, где наверняка будут чужие улыбки, истории про любовь, поцелуи. В Рождество ведь все целуются, верно? — Орут, как будто их поджаривают медленно, не находишь? На нем белая футболка и волосы зачесаны набок. Ухмылка кривая, как будто улыбаться ему неприятно. А еще маленький камешек в ухе — багряный, как капелька крови. Наверное, тоже чужой на этом празднике жизни. Или, что вероятней, из тех балбесов, что смотрят на весь мир чуть-чуть свысока. Наверное, им там хорошо, на их пьедестале. Вот Соня никогда не умела, потому что ведь дура. — Ты охуенно красивая, знаешь? Наверное, он никогда /или очень давно/ не говорил никому этих слов, потому что вздрагивает вместе с ней и зачем-то разглядывает в недоумении ладони. — Знаю... Улыбка выходит грустной. Первая за второе уже Рождество. И даже не хочется спрашивать, почему говорит с ней вопросами, не хочется оскорбляться на мат. "Ты так долго была правильной девочкой, Соня". — У меня в машине есть трава и термос с какао. Можно оба или на выбор. А еще есть коньки и толстые рукавицы. Обещаю, ты не замерзнешь. Согласна? Здесь становится душно и скучно. И вино у них, как сироп. Скулы сводит. Она не знает его имени, не знает о нем ничего. Вся его внешность кричит — беги, беги от него, не оглядывайся. Быть может, поэтому, согласно кивает и вкладывает в горячую руку ледяную ладошку. — Замерзла совсем, я согрею. Этой ночью будут коньки-догонялки, снежки в уже обезлюдевшем парке. Будут пушистые варежки и чашка с дымящимся шоколадным напитком — тем самым, что с пенкой. Его губы будут горчить табаком, а подушечки пальцев — чуть царапать нежную кожу. Он заставит ее кричать, и голос охрипнет не от слез или простуды. Он не скажет ей свое имя и не спросит — ее. Потому что это ночь Рождества, и все чудеса закончатся на рассвете. Она закурит в его машине под утро, вытянув длинные ноги на приборную панель. Он наклонится, согревая ее пальцы дыханием, оставит на запястье короткий поцелуй. — Все еще мерзнешь. — Просто... это зима. Уже светает, мне пора, наверное... С Рождеством? — Ненавижу Рождество, чтобы ты знала. Но эта ночь... она была неплоха. Куда тебя отвезти? Остановит у парадного и будет долго смотреть ей вслед, как уходит, оставляя на свежевыпавшем снегу цепочку следов. Зачем-то догонит уже у дверей, неловко набросит на плечи мягкий плед. — Не мерзни больше, красавица. — Постараюсь. ... Утро будет блёклым, морозным. Какао и плед, что пахнет ночным незнакомцем, шоколадом и снегом. А позже в кармане найдется обрывок бумажки — всего несколько цифр и слова, что заставят ее опять улыбнуться. "Меня зовут Кристофер, детка. Выпьешь вечером какао со мной?" ... Может, она где-от существует? Любовь. Или нет. Не так уже важно, если ты умеешь опять улыбаться.