Что в имени

И однажды в твоей жизни появится новое имя, которое превратит предыдущее в пыль. Федор Достоевский

      Ричард сидел на кровати, с досадой рассматривая поврежденную руку. Рана не переставала ныть, боль расходилась по телу приливными волнами, щекочуще-болезненная, становящаяся с каждым разом все острее. Он пытался отвлечься, размышляя о предстоящем дне, но, откровенно говоря, ничего хорошего тот не сулил. В такое пригожее, солнечное утро, герцога Окделла ждало лишь очередное унижение, на этот раз в глазах всего королевского двора. И ничего поделать он с этим уже не мог. Мечта поступить как Святой Алан и напасть с кинжалом на узурпатора и его прихвостней, исчезла к рассвету. Не настолько уж Ричард был самонадеян, тем более, с одной рукой успешно предпринять что-либо было бы много труднее. Так что не стоило даже и мечтать.       Дверь со скрипом отворилась и на пороге показались братья Катершванц. Норберт и Йоганн были полностью собраны и сейчас излучали взволнованное нетерпение. Ричард позавидовал им, по-дружески, разумеется, он не мог не желать, чтобы и ему самому сейчас было чего ожидать. Может быть было бы лучше, чтобы Наль не говорил ничего о «совете» Дорака, тогда, Ричард мог бы надеяться и ему не пришлось бы предвкушать час своего позора. Впрочем, возможно, и нет. Ричард не знал, как бы поступил, если бы лишь на площади понял, что его предали все, даже друзья отца… — Ричард, мы еще вчера видели, что ты не так! — Мы твои друзья, — голубые глаза Йоганна смотрели укоризненно, — а ты есть очень плохой врун. Ты уехал с одним лицом, а приехал с другим.       Братья оказались настоящими друзьями, пусть они и не были Людьми Чести, но то, что в такой день они волновались за него, и даже попытались ободрить и развеять хандру, говорило в их пользу. Ричарду стало искренне жаль, что после выпуска им вряд ли получится скоро свидеться. Их доброго участия ему будет искренне не хватать.       И Ричард позволил вовлечь себя в разговор, лишь бы забыть о последней горькой мысли. — Что ты сделал с рукой? — внезапно спросил Норберт. — Обжегся. — Дай посмотрю, — Норберт взял поврежденную конечность и, качая головой, негромко, по своему, выругался. — И как тебя только угораздило.       Потом он сказал пару предложений Йоганну на своем наречии и тот быстро вышел. — Этот ожег есть непрост, тебе к лекарю обратиться скоро нужно. Но лекарь из Лаик уже возможно уехал, а времени искать кого-то в городе не так много. — Обращусь, после церемонии, — он не стал добавлять, что после нее у него точно будет все время в мире, так что как-нибудь потерпит еще пару часов. — Упрямец, — хмыкнул Норберт, переворачивая ладонь, словно бы ища другие повреждения. И тут же выпустил ее, будто бы обжегшись.       Все произошло так внезапно, что Ричард даже сначала и не понял что случилось. Норберт странно побледнел, а потом пошел красными пятнами, словно бы увидел что-то совершенно недопустимое. Ричард, ахнув, перевернул руку, и тут же прижал ее к себе, не обращая внимание на мгновенно вспыхнувшую боль, такую острую, что даже в глазах помутнело.       Сердце бешено колотилось и сейчас как никогда Ричарду хотелось провалиться сквозь землю. Он еще не надел колет, и манжеты рубашки были расстегнуты, бесстыдно обнажая запястья — как он мог об этом забыть? И он не обмотал запястья, как поступали всегда по утрам, начиная со своего пятнадцатого дня рождения. Это все этот кошкин день! В другое время он никогда не был бы столь неосторожен. — Я извиняюсь, я не подразумевал и не хотел… — бормотал Норберт, не глядя на Ричарда. — Нет, это моя вина, я должен был лучше следить, чтобы ничего подобного не произошло, — смог выдавить из себя Ричард, все еще не вполне убежденный, что это происходит с ним взаправду, а не в дурном сне.       Но вернувшийся Йоганн подтвердил, что это происходило на самом деле. И изменить что-то было уже не в его силах. О, Создатель! — И все же, я приношу вам свои извинения, герцог Окделл, — вполне официально произнес Норберт, чуть кланяясь. — И вы можете быть уверены, что я не буду болтать о том что видел. — Благодарю, — пролепетал в ответ Ричард.       А что еще он может сказать? Только надеяться на порядочность Норберта и оставалось. Ему повезло что тот, перед кем он так оконфузился, был одним из братьев Катершванц. Его метку, имя его пары видел посторонний человек! Это было настолько неподобающе, тем более для герцога, эсператиста и Человека Чести, что он не знал, куда себя деть со стыда. — И я не могу не принести тебе поздравления, Ричард, от нас обоих, — Йоганн, ощутивший неловкость, буквально повисшую сейчас между ними, кивком подтвердил слова брата.       Йоганн посмотрел на брата непонимающе, но потом, когда тот легко мазнул пальцем по своему запястью, даже подавился воздухом и закашлялся. А потом на его лице появилась действительно восторженная улыбка. — Какие замечательные новости! Это действительно великий праздник! Норберт прав, у нас бы точно закатили пир на неделю. И какой это был бы пир! — Вы это празднуете? — ошеломленно выдохнул Ричард. — Конечно! Это знак того, что мальчик стал мужем, а девушка готова к брачным браслетам, — как ни в чем небывало подтвердил Норберт. — У вас не так?       Ричард не знал, что на это ответить. В Надоре единственным праздником, который отмечали, было Полуденное бдение. Метки и пары даже не обсуждали, эрэа Мирабелла не потерпела бы в своем доме абвениатской ереси. Когда Ричарду исполнилось пятнадцать, дядюшка Эйвон пригласил его в кабинет, где, явно смущаясь, заявил, что теперь ему надлежит, как и всем, скрывать свои запястья, вот и весь сказ. Все, что Ричард знал о метках, он почерпнул лишь из услышанных в детстве сказок старой Нэн. Ну и из перешептывания слуг и куцых упоминаниях в самых ранних фолиантах истории дома Скал, которые Ричарду надлежало читать как герцогу Окделлу. Но они были до того скучными и сухими, содержа лишь самую основную информацию, что Ричард откровенно ленился и тяготился этой обязанностью. Он с большим удовольствием занимался фехтованием с Рутом, посещая библиотеку лишь по матушкиному настоянию. Возможно, в довольно обширном собрании были и более содержательные книги по этой теме, но тогда они его не интересовали.       Иногда он пересказывал прочитанное Айрис, когда та пробиралась тайком в его комнату. Они сидели на кровати, прижавшись к друг дружке спинами, чтобы было теплее, и говорили часами. Несколько раз они говорили и о метках. Они не называли предполагаемых друг для друга имен, это казалось слишком стыдным, чтобы быть произнесенным вслух. Да и кого они могли бы назвать? Опальную герцогскую семью не приглашали в столицу и посетителей их круга, кроме Лараков, в замке не принимали уже давно. Поэтому все, что Дикон с Айрис могли, гадать, встретят ли когда-нибудь тех людей и какими они будут.       Они мечтали, словно бы пытаясь хотя бы в этих детских фантазиях убежать от холодных каменных стен, серых однообразных будней, одних и тех же лиц вокруг, и бесконечных молитв. Было недостойно роптать и жалеть себя, в конце концов, как ни раз выговаривала им матушка, они жили куда лучше многих. Ричард видел обнищавшие после восстания надорские деревни и верил ей, в замке жили лучше. Хотя и не многим.       И все же, это понимание не мешало им обоим мечтать.       Он помнил, как сестра однажды призналась ему, что не выйдет замуж, если это не будет ее пара. И что она найдет предназначенного ей, где бы он ни был и кем бы ни являлся.       И разглядывая свои чистые запястья, Ричард не знал, как поступил бы сам. Но тогда ему не требовалось что-то решать, все эти разговоры были будущем, которое в тот момент казалось невозможно далеким. — Нет, — наконец ответил Ричард, осознавший, что погрузившись в воспоминания, так и не ответил на вопрос.       Видя его задумчивость, братья скоро откланялись, лишь напомнив, что времени на сборы осталось всего ничего, и если он не поторопится, то опоздает на распределение. И чтобы он не забыл нанести на рану мазь, которую они привезли аж из Торки. Ричард же больше всего на свете хотел бы послать к Леворукому и руку, и мазь, и весь этот день. Интересно, если он так и не выйдет из своей комнаты, о нем забудут и оставят в покое? Конечно же — нет. В сегодняшнем нелепом представлении ему, герцогу Окделлу, отведена роль главного шута. Роли уже расписаны, маски выданы и ничего не остается, как играть свою роль до конца.       Время, отведенное ему, действительно уходило.       А потому и медлить не стоило, нужно было, как и всем Окделлам, быть храбрым и стойким, и увидеть того, кто ему предназначен. Это было щемящее волнительно и безумно страшно, подобное он испытал в один летний день, тогда Айрис убеждала его нырнуть в холодный шипящий ручей: перед прыжком ему сводило нутро от страха и шального предвкушения, он долго мялся на берегу, пробуя воду пальцами. Айрис все подзуживала его, стоя неподалеку, и Ричард не помнил в какую секунду решился, лишь как зажмурился, прыгая, а вынырнул он уже совершенно другим, захлебываясь сладким воздухом, звенящий от радости.       Вот и сейчас он испытывал что-то похожее. Он был так же нерешителен, стоя на пороге чего-то неизведанного. Как только узнает имя той, что будет его парой и все непременно изменится. Это было неизбежно.       Не имя, поправил он сам себя, имена. Имен всегда два и раз появилось одно, то и другое тоже: одно принадлежащее половине его души, второе предназначенному ему врагу. Два имени как две стороны монеты так же нераздельно были связаны и друг с другом. В историях Нэн они чаще всего принадлежали родственникам, двум братьям или сестрам, один из которых оказывался подлецом и истинным злом воплоти. — Истинным эсператистам негоже вестись на происки Леворукого и приспешников его, — прозвучал в голове голос отца Маттео. — Они будут сладкоречивы в своих соблазнах, но долг наш смиренно следовать воле Создателя…       Метки несли обещание радости и невероятного единения, которое могли познать немногие. Любовь за гранью этого мира, невероятная по силе и всегда разделенная. Это было романтическое понятие, воспеваемое поэтами во все века.       Конечно, у чего-то столь чистого, не могло не быть подвоха.       Им было второе имя.       Появляющееся одновременно с первым, оно сулило того, кто мог погубить одного или обоих связанных. Со старогальтарского его чащего всего переводили как Врага, но так же обозначавшее понятие можно было читать и как Соперник, Противник или Разлучник.       Эсператизм полагал саму идею связи душ еретической, ведь имена меток могли принадлежать любому, они не связывали равных по положению и рождению, возраст и пол так же не играл никакой роли. Могли быть связаны богач и нищий, подлец и праведник. Они могли жить в разных странах или на соседних улицах. Единственное, что оставалось неизменным, когда-нибудь, возможно спустя года, и всего лишь раз в своей жизни, но каждый встречал связанных с ним людей. Но не все дожидались той встречи, и не все могли позволить себе ждать. Эории, даже во времена абвениев, были обязаны иметь наследников. И тогда, когда-то столько ожидаемая встреча, несла лишь боль и страдания.       Самые счастливые семьи могли быть разрушены, стоило одному из супругов найти предназначенного ему или ей.       Конечно, были приняты соответствующие законы, но ни один закон не мог вылечить разбитых сердец и исцелить однажды сломанное. И метки стали прятать. Вскоре они стали секретом, доверяемым лишь самым близким друзьям или братьям. И тогда никто уже не мог убедиться сразу кто перед тобой, обещанное счастье, или неизбежное горе?       Именно из-за горе и смуты, что сеяли они в душах людей, эсператисты и считали метки происками Леворукого, посланными во испытание истинно верующим. И Ричард сейчас разрывался, ведь как эсператисту, ему надлежало игнорировать ложные знаки.       Его мать так бы и поступила. Он не сомневался, что разум эрэа Мирабеллы не смущают недостойные мысли о метках.       Но он был куда более подвержен своим слабостям.       Даже боль на время отступила на задний план перед величием этот момента. Ричард чуть дрожащими пальцами расстегнул манжету на левой руке, он должен увидеть их одновременно, так будет правильно. А потом быстро, чтобы не передумать, перевернул запястья к себе, жадно впиваясь глазами в имена, невольно прошептав оба сухими губами, не в силах поверить.       Это было невозможно.       Это было болезненно правильно.       Словно все вело его к этому мгновению, к этим двум людям:

Катарина-Леони Ариго Рокэ Алва

      В голове сейчас было пусто, сердце заходилось в груди, и Ричард все не мог отвести взгляда, словно бы стоило ему моргнуть и имена пропали бы, точно наведенный морок. И если первое лилось из его уст точно родник, то от второго словно бы опаляло грудь, сдавливало дыхание, как от обжигающего ветра в лицо.       Где-то далеко начал звонить колокол и Ричард вздрогнул, осознав, что безбожно опаздывает.

***

      День действительно был чудесен, правда унары, что собрались сегодня на площади, вряд ли бы смогли в полной мере им насладиться. Ричард же и вовсе был погружен в свои переживания настолько полно, что почти не замечал происходящего вокруг него. Ни странно тяжелый взгляд Норберта, ни привычно насмешливый взгляд Эстебана, ничуть не задевали его. Он полностью пропустил речь Арамоны, да и как могло быть иначе, если все его помыслы были сейчас направлены лишь на двух человек, имена которых словно бы горели сейчас на его коже, надежно укрытые под одеждой.       Сейчас то, что его никто не выберет, казалось в какой-то мере благословением. Ему надо лишь дождаться окончания церемонии, и он будет предоставлен сам себе и сумеет, наконец, разобраться в том круговороте эмоций, что бушевал сейчас внутри. Правда благословение то было обманчиво, ведь если он не будет избран хоть кем-нибудь, то ему придется оставить столицу.       Оставить ее.       Их.       Его проклятье и благословение сидели подле друг друга, какая невероятная ирония.       Нет. Сейчас, Ричард не позволит себе об этом думать. Он бездумно сжал запястья — попытался сжать — так как правая рука тут же остро напомнила о себе. И эта боль сейчас помогала сосредоточиться, хотя и чувствовал он себя преотвратно.       Вокруг раздавались и раздавались фанфары и все больше унар покидали строй, принося клятву. Ричард же стоял на месте, разглядывая украшенный балкон, он старался не смотреть туда, но взгляд сам собой каждый раз возвращался к королевской ложе. Где сидели Лучшие Люди королевства и в том числе Его Величество Фердинанд Второй, Ее Величество Катарина и Его Высокопреосвященство Сильвестр, и, конечно, Первый маршал Талига тоже сейчас был среди них. Чтобы рассмотреть их всех приходилось задирать голову, но Ричард решил, что пусть он и уедет, но эти мгновения он увезет с собой. Конечно, ни один из людей чести не осмелился пойти против Сильвестра, но сейчас Ричарда это уже не так волновало как утром.       Интересно, позволила ли она себе смотреть на него? Ведь Её Величество… нет, Катарина, тоже несет на себе его имя. Вглядывается ли она сейчас в лицо молодого унара, видит ли она как он взволнован? Поймет ли причину?       Ударила полуденная пушка. Герольд снова поведал миру имена юношей, предлагающих свою службу, всего шесть имен — Ричард и не заметил, что их осталось так мало. Неудачники и слабаки — вот кто остались. Кроме Катершванцев, за тех фок Варзов просил лично. И его, который был неугоден Дораку, а, значит, и королю.       Поскорее бы закончилось это унижение, быть растоптанным перед Её глазами казалось особенно больно. Только бы выдержать — никто не должен понять, насколько это задевает его. Он не потерпит Её жалости. Пусть он после этого дня и покинет столицу, но она запомнит его несломленным и гордо смотрящим в лицо своим врагам.       Продержаться осталось всего немного, Ричард, совсем чуть-чуть, несколько минут и это закончится… — Ричард, герцог Окделл, — услышав свое имя, юноша вздрогнул от неожиданности. Голос — красивый, ленивый баритон — был ему незнаком. — Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу.       Вся площадь замерла. Или это показалось только ему? Словно само время разделилось на до и после. Ричард не верил своим ушам, но ведь эти слова прозвучали. Ничем иным столь пораженную реакцию двора объяснить невозможно.       Первый Маршалл Талига назвал его!       Убийца отца, потомок предателя — произнес его имя так, словно оно ровным счетом ничего не значило.       Рокэ Алва, человек, чье имя он носит на правой руке, произнес его имя. Тот, кто не мог оказаться никем иным, нежели Врагом. Это было настолько же ясно, как и то, что Ричарду надлежало отказаться. За это решение говорило все, негоже сыну служить человеку, убившему отца, негоже Человеку Чести приклонять колени перед кем-то настолько бесчестным. И быть оруженосцем Врага — могло ли быть что-то более неправильное и неестественное.       Ричард на мгновение прикрыл глаза, секундная слабость, но он не мог смотреть куда бы то нибыло, боясь встретиться хоть с кем-то взглядом. — Ричард, иди же, — кто-то подтолкнул его в спину, Норберт или Йоганн, он так и не понял. — Удачи тебе и будь с открытыми глазами и открытым сердцем.       Ричард пошел вперед, на галерею, все еще потерянный в ворохе мыслей. Открытым сердцем? Что тот имел в виду? Норберт ведь видел имя, не мог не увидеть. Успел прочитать и сейчас предупреждает его не делать глупостей? Верно так оно и есть.       Конечно, напади он сейчас на Ворона с кинжалом отца, он мог бы решить одну проблему, но создал бы сотню новых. Да и вряд ли бы у него получилось, по словам эра Августа, Ворона бережет не иначе сам Леворукий, да и опыта у него куда как более, чем у Ричарда — с него вполне сталось бы увернуться. Нет, глупостей он делать не будет.       По лестнице Ричард поднимался уже более уверенно. Он старался не смотреть на придворных, которые тоже уже пришли в себя и сейчас оживленно перешептывались. Гадают, зачем Ворону в оруженосцах кровник? Или принесет ли он, Окделл, клятву, когда доберется до Алвы? Ричард и сам хотел бы знать. С каждым движением сердце билось все сильнее, он старался смотреть только перед собой, чтобы не дай Создатель не видеть ни лиц Людей чести, ни «навозиков». Шаг, еще один, и еще, до кресла ненавистного Алвы осталось всего ничего. Шум в ушах нарастал и голоса вокруг становились глуше. И с каждой секундой ноги словно наливались свинцовой тяжестью, точно все тело его противилось тому, что он будет вынужден сделать. Оставалось сделать еще два шага, самые долгие, самые тяжелые шаги. Такие невообразимо короткие.       Замешкавшись всего на секунду, судорожно вздохнув, под сотнями жадных любопытных глаз, Ричард, герцог Окделл, преклонив колени перед своим новым эром, взглянул тому в лицо.       Ричард и сам не знал что хотел в нем разглядеть, какой ответ в тот момент искал. Но не мог не понять, что смотрит на самого, казалось, красивого мужчину которого только видел в своей жизни. И самого неприятного. Насмешка, словно ледяная корка покрывала невероятно синие глаза Алвы. Словно бы он ждал от него не клятвы, а того самого отцовского ножа в сердце, и теперь был разочарован, что Ричард так и не решился. — Герцог Окделл приносит присягу, — возвестил герольд. — Я, Ричард из дома Окделлов, — услышал Дикон свой голос, — благодарю Первого маршала за оказанную мне честь. Я клянусь исполнять его волю и служить ему и в его лице служить Талигу. Отныне бой герцога Алвы — мой бой, его честь — моя честь, его жизнь — моя жизнь. Да покарает меня Создатель, если я нарушу клятву. Да будет моя шпага сломана, а имя предано позору, если я предам своего господина. Обещаю следовать за ним и служить ему, пока он не отпустит меня…       Слова присяги были давно заучены, когда-то читая их, они казалось монументальными, значимыми и по тому незыблемыми. Но давать подобную клятву Ему? Ворону? Который, по словам Августа, не ценит ни жизни, ни чести, и разве что в бою проявляет должное его происхождению рвение и несомненный талант. — Первый маршал Талига слышал твою клятву и принял ее, — провозгласил герольд.       Взгляд Алвы стал невероятно скучающим, а потом он протянул вперед руку, унизанную перстнями. Но отчего-то Ричарда привлекли не дорогие кольца, он посмотрел на скрытое под дорогой тканью запястье Ворона и буквально застыл, гадая, чье имя там написано. Отца? Или… Создатель, о чем он думает. Ричард быстро прикоснулся губами к гладкой коже, ощутив аромат благовоний. В это мгновение метку на правом запястье словно был обожгло, Ричард аж вздрогнул от неожиданности. Ему тут же захотелось прикоснуться к метке, проверить, но делать что-то подобное сейчас было бы верхом безрассудства. На мгновение ему почудилось, что Алва тоже чуть дернулся и в глазах, быстро окинувших оруженосца, отразилось какое-то яростное чувство, которому он не мог дать описания, мелькнуло и пропало. Нет, ему показалось. Просто сильно ноет укушенная рука — но и только.       Ворон приказал ему остаться и Ричарду встал за его креслом. Все происходящее казалось сном или скверной шуткой — он, сын Эгмонта Окделла, теперь является оруженосцем Рокэ Алвы. Это было действительностью, к которой еще только предстояло привыкнуть.       Единственное, что могло радовать сложившемся, что его не отослали обратно в Надор. Стоило посмотреть чуть вправо, и он мог видеть нежный профиль Её Величества. Конечно, он не позволил себе слишком долгих взглядом, стараясь делать вид, что просто осматривает находящихся вокруг придворных. Но, стоило только его взгляду остановиться на ней, как предательское сердце начинало биться часто-часто. Сама королева не смотрела на него, но она бы и не могла, не тут, под прицелами десятков любопытных глаз.       Пусть ближайшие три года он и вынужден будет служить Ворону, но зато он останется в Олларии, рядом с Ней. Это было более того, на что он мог рассчитывать еще утром, а потому, не мог не испытывать горько-сладкой надежды. Пусть Катарина теперь уже Оллар и является чужой женой, но она была выдана замуж почти насильно, чтобы спасти своих братьев. И она была теперь рядом, он впервые увидел ее вблизи и, учитывая то, что Алва часто бывает при дворе, можно рассчитывать что далеко не последний.       Когда-нибудь придет их час и он сможет с ней объясниться.       Так и будет.