Когда уже не ждёшь

      Когда-то я любила зимние ночи над Айдзу. Любила это тёмно-синее небо на грани с чёрным и будто подёрнувшую его пеленой бледно-серую дымку. Кружась в каком-то безумном ритме, вихрем роятся в воздухе тысячи крохотных снежинок, невесомо ложась наземь — укрывая траву и листву деревьев с кустарниками и застывшие, как может показаться, в вечном сне цветы. Холодное и кристально-белое одеяние, оно становится всё плотнее. Скрывает каждую колдобинку на дороге, ведущей к моему дому. Когда я только прибыла в Айдзу — путешествуя в карете, любезно любезно предоставленной в моё пользование знакомым доктора Огуни, — к клинике примыкала только небольшая и добротная пристройка. За год она стала больше. В ней жил мой предшественник, уехавший очень далеко и очень надолго. Да и я не планирую навсегда оставаться в родных краях, где родилась и выросла, где прошли мои счастливые детство и отрочество. В богатом во всех смыслах доме родителей, где я с двумя старшими братьями — Сато и Цуконэ — увидела свет. Мой папа Рюсэй и моя мама Ами очень любили меня и братьев сверх всякой меры, хотя никогда не позволяли нам сесть им на шею. Оба к нам, своим детям, были очень добры, никогда не били и не повышали на нас голоса. Мама вышла замуж за папу — их семьи заключили договор между собой, но они оба взаимно любили друг друга и хранили верность. Я была безгранично счастлива, живя в родительском доме, в своё уютном мирке, под опекой мамы с папой и старших братьев — Цуконэ и Сато. Хоть и обожали братья меня разыгрывать, но всё же очень любили. Я не умела долго держать на них зло — обидчивая, вспыльчивая, но всё же отходчивая. Родителям на Сато и Цуконэ никогда не жаловалась. Братишки старшие однажды прикрыли меня, взяв на себя ответственность за мои делишки — я слопала в одиночку все найденные в шкафчике вагаси. Сато и Цуконэ всю неделю убирали весь дом в качестве наказания. Ну, а что я? Тайком от папы с мамой помогала моим заступникам и верным рыцарям, защитившим одну маленькую прекрасную даму от заслуженного ею воздаяния. Что с родителями, что с моими старшими братьями — я была не разлей вода. Как лучшие, закадычные и верные друзья. Мой отец Рюсэй характером походил на Кеншина (Химуру я любя звала Кенни). Может быть, поэтому Кеншин и стал моей самой первой и трепетной любовью, но несбыточной мечтой? Ответ на этот вопрос могу дать только я — самой себе. Но правда в том, что сама его не знаю. Моя мама Ами была полной противоположностью моего отца. Возьмите самые лучшие человеческие качества от Каору и её ученика Яхико (моих друзей), да не забудьте капнуть немного деликатности от Цубамэ. Странная вообще штука жизнь — подбросит порой таких сюрпризов! Мои добрые, озорные, храбрые и шумные старшие братья — Сато и Цуконэ… Дня не проходило, чтобы близнецы никуда не вляпались. Всегда заступались за меня, когда какой-нибудь вредный соседский ребёнок меня задирал. Сато и Цуконэ похожи характером на одного лохматого болвана, идиота и вечного инвалида — Саноске Сагару, тоже одного из моих лучших друзей, с одним различием — мои братья всегда наперёд думали тем местом, каким положено — головой. А Сано… Обычно тем местом, на котором он сидит, но всё же от него можно услышать путные и благоразумные слова. Именно он мне сказал, что моя смерть уже ничего не решит и не вернёт к жизни умерших от отравления опиумом людей. Кровь моя даже не в силах смыть всего того зла, что принёс мой гадский товар многим людям с их семьями: овдовевшие мужья и жёны, осиротевшие дети, лишившиеся детей родители. Отнятые жизни, загубленные души, тысячи смертей — и все тяжким грузом давят мне на плечи, все на моей совести! Бывает и так, что один и тот же сон может меня преследовать целый месяц: Каким-то образом я оказываюсь совсем одна в темноте, которую всё же рассеивает некое фосфорическое сияние бледно-белого цвета. Только я не могу никак понять, откуда оно исходит. Я медленной поступью бреду, сама не зная, куда. Хруст чего-то под ногами. Нечто сильно стискивает мою щиколотку. Я вскрикиваю и силюсь освободить от хватки ногу, не обходится без борьбы. Но, когда я получше присмотрюсь, то вижу, что за ногу меня хватала костлявая мертвенно-бледная рука! В моих венах леденеет кровь. Пробирает до единого фибра холодный ужас. Никогда мне не избавиться от воспоминаний, которые сжигают мне душу одинокими бессонными ночами, хоть к изготовлению опиума меня принудил этот змеиный выродок, этот паук Такеда Канрю! Кеншин, Каору, Яхико и Сано не уставали мне говорить, что моей вины в этом нет, что порой обстоятельства бывают выше нас. Ребята из Кеншингуми отнеслись с пониманием к прошлому за моими плечами, всегда мне бескорыстно помогали и поддерживали меня. Пытались взрастить во мне уверенность, что я нисколько не грязная, не запятнанная грехом — ведь над моими волей и моралью учинили насилие. — Ты выживала так, как умела, Мегуми. Тебе не в чем себя упрекнуть. Кеншин тебе это не раз говорил, как и Яхико с Сано. Я тебе это говорю. Тебя заставили делать эту мерзость, всё равно в глазах богов ты всегда будешь невиновна — как и в наших глазах! — так мне сказала Каору, когда мы все вместе гостили в «Широбэко», пока полным ходом шло восстановление Аойи, у сестры-близняшки Таэ Секихары — по имени Саэ. Каору как-то застала меня среди ночи плачущей под лестницей, сидящей на полу и обхватившей поджатые к груди колени, бесцельно глядящей в пустоту. Кенни тогда только оправлялся после боя с Шишио и смог встать на ноги, я не хотела рвать ему сердце видом своих слёз. Химура со мной себя ведёт как ласковый и добрый старший брат. Любимая и желанная для него девушка лишь одна Каору. Оно и к лучшему. У Каору очень живой нрав, она обожает жизнь. Добра и тепла её сердца хватит не то что Кеншина к жизни вернуть и отогреть — добрую половину Токио. Даже на мою долю хватает с лихвой. Так стыдно стало мне в ту ночь, что я раньше высмеивала Каору и нарочно заигрывала с Кеншином, чтобы её позлить. Эта девушка относится ко мне со всей сердечностью, по-родственному приласкала меня. Дала мне порыдать ей в кимоно обо всём наболевшем, успокаивающе гладила меня по спине и касалась губами моей макушки. Немного напомнило то, как меня в детстве всегда успокаивала мама. С Каору станется, ей волю дай — она всех несчастных и обездоленных в пределах видимости и досягаемости пригреет и заберёт жить к себе в додзё. Пригрела же Кеншина, Яхико, Сано и меня. Нет, вы только всмотритесь внимательно в её лицо, особенно в это выражение глаз — светлое, доброе, как огонь очага, у которого можно обогреться. Золотое у Каору сердце, это легко разглядеть даже за её мальчишескими замашками. Каору и Яхико — два дзори пара, будто родные брат с сестрой. В Каору очень сильно материнское начало, Кеншин же сущее дитя в глубине души — даром, что ведёт себя, как и положено взрослому мужчине. Ему и необходима такая, как Каору. А я? Что я могу ему дать? Себя не могу сделать счастливой, где уж мне дать счастье Кенни? Вот я и смирилась с тем, что из нас двоих он выбрал не меня, а Каору. Единственная, с кем он простился перед уходом в Киото. Ей одной он сказал «Прощай». Когда-то я любила зимнее небо над Айдзу. До поры до времени. Война двух противоборствующих кланов, в которую ввязался мой отец с братьями. Поражение. Разграбление и сожжение моего родного дома. Выжила я одна. Тогда меня посещали мысли, что уж лучше мне совсем было не рождаться на свет, чем лишиться мамы с папой и братьев, чем увязнуть в липкой паутине Канрю. Гибель моей семьи убила во мне способность любить всё живое. Будучи в опиумном рабстве у Такеды, я в совершенстве постигла искусство ненавидеть. Я ненавидела этого подонка, ненавидела гнусное занятие — к которому он меня принудил и которое унесло тысячи жизней, я ненавидела даже себя — за слабость и трусость. За то, что позволила смешать меня с дерьмом. За то, что покорилась, уступила страху. Я даже прокляла свой талант к медицине, который отец во мне развивал с детских лет. Но слова Сано, что живая — я бы смогла сделать для мира много хорошего, как раз благодаря таланту врача, искупить свою вину за преступление — к которому меня принуждали, нашли во мне отклик. Я нанялась врачом в клинику доктора Огуни. Мне до сих пор трудно привыкнуть к уважению и тёплому отношению ко мне благодарных пациентов. До сих пор кажется, что я всего этого не достойна, что у меня на лбу словно некто клеймо выжег. — Да у меня уже в печёнках самоедство твоё, Лисица! До тебя до сих пор туго доходит, что ты имеешь право на доброе к тебе отношение других людей?! Да, это шакалье отродье Канрю смешал тебя с дерьмом, но к людям вроде тебя оно не липнет! Ещё раз я от тебя услышу, как ты себя гноишь — организую тебе отповедь от Каору. Она на них очень щедра! — выкрикнул эти слова Сано мне прямо в лицо, когда меня вызволили из особняка Такеды и вели под руки в додзё Каору, потому что идти нормально сама я не могла — ноги подкашивались от сильных переживаний, на ровном месте спотыкалась. У меня в тот день моего освобождения аж слёзы глаза заволокли мутной пеленой. Подумать только, этот самый человек сравнительно недавно назвал меня источником зла и «опиумной женщиной»! Видать, разговоры по душам с Кеншином очень благотворно на него повлияли — Сано ещё долго извинялся передо мной за эти жестокие и обидные слова, перестал таить на меня злобу. Я-то его простила давно. Он же в запале, горе и гнев затмили разум. Но отказать себе в удовольствии сыграть оскорблённую своим рыцарем прекрасную даму не смогла. Я хоть и добрая, но всё же имею крохотную склонность к коварству. Я скучаю по этому лохматому стихийному бедствию. Мой верный, лучший друг, мой пожизненный пациент. О Ками-сама, как вспомню, сколько я намучилась с этой многострадальной правой рукой Сано! В дрожь нервную кидает. Научил же этот монах-отступник Анджи его своей технике Футай Но Кивами — удар, дробящий камень, причём научил на мою голову. Ну, навещу я как-нибудь Анджи в тюрьме на Хоккайдо… Всё ему выскажу, а то что за дело? Обучил Сано этому удару он, а с рукой Сано вечно мучилась я! Да, это мои друзья вернули меня к жизни после того опиумного Ада. Я вновь научилась искренне радоваться и улыбаться, они возродили во мне способность любить весь мир. Даже это ночное небо над головой. Но сейчас мне снова прилетают в голову мысли, что не люблю это холодное и безразличное зимнее небо над Айдзу. Напоминание, что моя семья больше под этим небом не живёт и не дышит одним со мной воздухом. Одни мои друзья, ставшие для меня семьёй, в Токио — Яхико, Кеншин и Каору. Неделю назад они прислали мне письмо, где сообщалось о трёхмесячной беременности Каору. Я за них всей душой рада, в день их свадьбы не проронила ни единой слезы — веселилась вместе со всеми гостями, давно улеглась на сердце боль первой и безответной любви. Так что Кенни стал для меня как старший брат, всегда готовый меня пригреть. Каору ждёт ребёнка, но ревности я больше не ощущаю. Ничто не треплет душу, как злобная псина — кость. О двух только вещах я молю все высшие силы теперь — чтобы беременность и роды у этой пацанки прошли гладко, без осложнений. И чтобы один лохматый болван вернулся живым и невредимым однажды к нам всем из своих странствий. По всей Японии Сано объявлен в розыск за то, что отделал какого-то чиновника с его людьми и патриотом Ишин, который за тем чиновником стоял. Я знаю Сано — без причин он уж точно не станет никого колотить. Нужен очень весомый повод, чтобы его взбесить. Дело было в Шинсу… Когда-нибудь приеду в его родные края, чтобы узнать всю правду. Вот найду кого-нибудь меня замещать, в моё отсутствие, и поеду. Какое-то внутреннее чутьё мне подсказывает, что Сано отделал тех людей за многое «хорошее». Я обязательно выясню все подробности произошедшего. Несправедливо, что Петушья башка в розыске, что ему грозят арест и тюрьма, если он только ступит на землю Японии… Если быть честной с собой, то я очень тоскую… По моим друзьям в Токио и в Киото. У Аоши и Мисао всё идёт на лад, причём самым лучшим образом — похоже, мои слова на Окаширу Онивабансю возымели должное действие. Этот холодный и скупой на эмоции молодой мужчина наконец-то набрался храбрости прекратить бегать от самого себя и от своих чувств к Мисао. Теперь помолвлены, Шиномори попросил её руки прямо в день Танабаты. В начале наступающей весны свадьба — сбылась мечта Мисао. Хоть у кого-то всё обстоит лучше, чем у меня. Я стою у открытого окна, поверх кимоно на мои плечи накинуто хаори. Морозный свежий воздух будто обжигает щёки. Снежные крупинки летят прямо в глаза, заставляя меня щуриться. Закрыла плотно окно, холод не делся никуда. Этот холод был во мне. Я сама была этим холодом. Замёрзшая, одинокая и тоскующая. Вдали от своих друзей чувствующая себя не нужной никому. Гляжу на небо и в очередной раз мою голову посещает мысль, что не люблю это самое зимнее небо над Айдзу. Когда-то я поднимала глаза к небу и любовалась им с родителями и братьями, но их уже давно нет со мной. Я не чувствую себя осиротевшей и потерянной только в компании моих друзей. Но последний раз мы виделись минувшей весной на могиле Томоэ Юкиширо. Пока же мне только и остаётся, что жить и работать в больнице. В ожидании писем из Токио или из Киото. Я скучаю по своим друзьям — так сильно, что хоть волком вой. Скучаю по Саноске — ни одной весточки от него, хотя миновал целый год! Целый год этот патлатый дуралей не давал о себе знать! Прямо зла не хватает! Хотя, если поразмыслить трезво, письмо или короткая записка — отличный способ для Сано выдать своё местонахождение, где бы он сейчас ни был. При отправке письма чаще всего указывается обратный адрес. И упаси Ками, стань вдруг этот адрес известен нашей японской полиции! Я ведь всегда считала Сано лучшим другом — именно он отобрал у меня мой же кинжал, схватив голой рукой холодное оружие, прямо за остриё, помешал мне свести счёты с жизнью, за что я буду Сагаре безмерно благодарна даже в могиле. Но сейчас, когда эта дурья башка, этот болван без даймё в голове далеко от меня, за тысячи сяку… Я всё чётче, острее, мучительнее для себя понимаю, что он значит для меня намного больше, чем лучший друг. Да что ж я за дура такая?! Наверно, если бы за глупость и слепоту существовал приз — медали и кубки — я бы уже давно собрала огромную коллекцию из золотых изделий. Ну почему у моего характера есть одно до жути идиотское свойство — начинать выше ценить людей лишь тогда, когда их нет рядом со мной?! Именно так вот у меня получилось с Сано. До тех пор, пока он не бежал из страны, притягательного мужчину я в нём не видела в упор. Весь свет тогда для меня сошёлся клином на Кеншине. Он же был солнцем за окошком! А Сано… О бедного парня я обычно точила когти и зубки, тренировалась в острословии на нём. Не по злобе, конечно, а так — чтобы навыков не потерять, по-дружески. Сано всегда платил взаимностью. Лисица-убийца, лисица-кровопийца. Надо Сано должное отдать — за словом острым никогда в карман не лезет и воображение богатое. Кеншин никогда не любил меня как женщину. Ему нет нужды в солнечном свете лишь с одной Каору, я всегда буду для него кем-то вроде младшей сестрички, да и я сама никогда и ни за что не стану рушить чьи-то семьи. Нельзя построить своё счастье на несчастье другого человека. Подумать только: Сано столько раз из кожи вон лез, чтобы обратить на себя моё внимание, даже позволил отколотить его в пьяной драке — только бы представился повод зайти ко мне на работу… А я?.. Я только и делала, что мытарила ему душу, кокетничая напропалую с Кеншином — чтобы сильнее позлить Каору, — как и со своими холостыми пациентами. Я ведь и Каору тоже задирала. Не понимала, как она мне дорога и как её люблю, пока Эниши не инсценировал гибель Каору. И ведь терпели меня такую, какая я есть, Каору и Сано — оберегали и всё равно любили меня. Другие люди давно бы меня уже послали лесами и полями до Шишиовой прабабушки, но только не Каору и Сано. Как в народе говорят: «Что имеем — не храним, потерявши плачем». Вот и со мной так же случилось. Только считая Каору погибшей, я осознала, насколько она важна для меня. Только в разлуке с Сано я прозрела — оказывается, именно этого лохматого болвана я люблю как мужчину. А Кеншин… Я тянулась к нему, потому что он обладает всеми добродетелями моего покойного отца. Эх, кто бы прошлую меня год назад стукнул по голове! Глядишь, я не была бы такой слепой к чувствам других дурой! В итоге, что есть — то есть. Звал же Сано меня замуж после той ночи, которую мы провели вдвоём… Глаза в глаза, пальцы к пальцам, к руке рука, понимание без слов и единение желаний. От касаний наши тела будто пронзает разряд тока… В ту ночь мы похоронили Каору, точнее думали, что Эниши её убил. Юкиширо заставил нас всех думать так. Гибель Каору, пусть все мы не подозревали о мнимости оной, очень больно ударила по мне. Я сама не ожидала, что буду так горевать о ней. Был как раз первый день после её похорон. Вернее после похорон куклы, похожей на Каору. Чувство вины, стыда, горечи, запоздалого раскаяния… Всё это безжалостно вгрызалось в сердце и рвало его на части. Я закрылась в чулане. Моя компания — мётлы, тряпки, веники с совками и вёдрами. В самом углу чулана, за грудой старых швабр и боккэнов, я обнаружила небольшую бутыль сакэ. Не иначе, Сано припрятал. Тем лучше — хоть алкоголем заглушить боль того, что с нами больше нет Каору. Раньше я не позволяла себе выпить больше полутора пиал сакэ, но тогда изменила своим старым привычкам. Сколько выпила — не упомнишь. Помню только ранее мне неведомое, странное чувство разъединения моего тела с моей душой. Конечно, я не люблю много пить, а уж тем более допиваться до беспамятства, но сакэ как-то подарило мне временное забытье, оглушило. На пьяную голову мне не так мучительно больно было думать о том, что я и мои друзья навсегда лишились Каору. Но я ведь в ту ночь думала, что лишилась чего-то более жизненно важного — сказать Каору, как она на самом деле мне дорога, что я люблю её, попросить у неё прощения за все мои насмешки над ней и за мои приставания к Кеншину прямо у неё на глазах… Эта мысль, что Каору больше нет, а я так и не попросила у неё прощения за все причинённые ей обиды, без всякой жалости жгла мне душу страшнее любого огня. Совесть моя — куда более жестокий мой палач, чем Такеда! От Канрю мне хоть помогли вырваться, но от моей же совести не сбежишь никуда. Так что я прикончила всю бутыль сакэ, которую Сано припрятал для особых случаев. На какое-то время алкоголь принёс мне утешение, но потом меня снова одолели мысли, что я была очень жестока к Каору при её жизни. В чулане меня и нашёл Сано — лежащей на холодном полу, свернувшейся в клубок и рыдающей пьяными слезами, сквозь всхлипы и скуления умоляющей Каору меня простить за всё. Само собой, Сано беззлобно выговорил мне за то, что я «приговорила» в одиночку весь его запас выпивки. Удивлялся тому, что я впервые напилась до такого состояния. Но всё же он прекратил меня отчитывать — наверно, мой угнетённый вид смягчил его. Закончив свою отповедь, Сагара снял с себя свою куртку, накинул её мне на плечи, сгрёб меня саму в охапку и с какой-то бережной осторожностью прижал меня к своей крепкой груди. Кое-как поборов всхлипы, я обо всём ему выговорилась — не так сильно давил после этого на меня своей каменной тяжестью незримый груз. Поделился наболевшим и Сано. А ведь ему тоже очень тяжело, у него после гибели и похорон Каору тоже душа в клочья, Саноске ведь как сестру любил Каору-тян. Это он при нас всех держится, крепится изо всех сил и не даёт волю слезам! Одним богам ведомо, чего бедному парню это стоит! Сано старается быть сильным ради того, чтобы не пал духом Яхико, чтобы хватило силы воли заново собрать себя по кусочкам у Кеншина, чтобы не пала духом я сама! Ему это даётся очень тяжело, но ради нас — дорогих ему людей, Сано очень старается не сломаться. Проплакали мы оба в этом чулане до поздней ночи в обнимку друг с другом. Даже как-то неудобно перед Сано стало за то, что я выпила всё его сакэ, в котором он сам, как оказалось, топил боль утраты Каору. Но зато мы замечательно поговорили по душам, оба друг другу выплакались. Сано ведь не из камня или металла сделан. По-своему у него душа очень изломана и обожжена. Так что в ту ночь мы как могли старались унять боль друг друга. Я вцепилась мёртвой хваткой в Сано и просто рыдала до полного изнеможения, уткнувшись своим заплаканным и опухшим лицом ему в плечо, а он тихонько укачивал меня и что-то еле слышно напевал, чтобы я успокоилась, прижимался губами к макушке моей сильно взлохмаченной головы. Шептал мне на ухо, что оттуда, где Каору сейчас, ей всё видно и зла она уж точно на меня не держит, и давно искренне простила. Слабо мне верилось в эти слова. Знаю я Сано — он это нарочно говорит мне, чтобы я не терзалась и не винила себя ни в чём. Тогда как мне есть, в чём себя обвинить! Где-то с первыми всполохами рассвета Сано покинул чулан, по-прежнему держа нарыдавшуюся и выбившуюся из сил меня на руках. Устроил со всем комфортом у себя в комнате, в одеяло потеплее укутал — чтобы я не мёрзла, подушку взбил, а футон подо мною так мягок… На мой вопрос «Зачем ты так носишься со мной?» я получила от него ответ: — Так я смогу лучше за тобой приглядывать, чтобы ты с горя ничего не выкинула и ничего с собой не сделала. Отпаивал горячим чаем и заставлял есть через силу. Мне кусок в горло не лез, я смотреть на еду не могла, вот только для Сано даже это не явилось уважительной причиной. На все мои заявления, что я не хочу есть, что больше вообще никогда не буду есть, Сано неизменно отвечал: — А придётся. Значит, я настолько сильно дорога и важна для него, что он во что бы то ни стало решил заставить меня жить дальше?.. И ведь достало у него выдержки, терпения — слушать всё, что у меня за годы сиротства и опиумного рабства наболело… Просто молча держал меня за руку и поглаживал мои пальцы. А дальше… дальше произошло то, что я и сама не заметила — не отдала себе отчёта в том, с какой стремительностью всё произошло. До сих пор немного стыдно вспоминать, что я в то раннее утро вытворила — в стенах и под крышей дома, хозяйку которого совсем недавно похоронили. Сано, конечно, первое время пытался мне что-то возразить, воспрепятствовать мне. Он правда старался противостоять искушению разделить со мной футон, вот только моё моральное давление на Сано оказалось куда сильнее воли самого Сано. Ками-сама, а ведь если вдуматься… Это же я вылакала в одиночку всё сакэ, припрятанное Сано для его нужд. Это я с хмельной головы домогалась Сано, а у него были только первое время силы мне сопротивляться… Но всё же мы оба нисколько не жалели о проведённой вместе ночи, после которой стали особенно близки. Я была очень счастлива с Сано. Но не говорила ему об этом. Только и могла, что смотреть на него широко распахнутыми и радостно сияющими глазами, дарить ему свои улыбки — но только втайне, украдкой от других людей. От моих с Сано общих друзей в особенности. Я не считала, что у меня есть право быть любимой Саноске и блаженствовать от его страстного обожания ко мне, когда Кеншин морально убит — считая Каору погибшей. Тогда я думала, что моё счастье с Сано очень больно ударит по кровоточащей ране Кеншина. Стыдилась быть радостной, когда у нас всех такое горе. Саноске даже просил моей руки, но услышал от меня ответ, что я не готова связывать себя узами законного брака, что дело во мне — совсем не в нём. Я лишь не хотела быть камнем на его шее, не хотела портить ему жизнь, не чувствовала себя в праве обрести счастье — за моё преступное прошлое и из-за того, что Кеншин лишился Каору. Я боялась, что это растравит душу Кенни. Вот только от Сано я скрыла истинную причину, почему отказала ему в своей руке. Наверно, это стало одной из причин, почему он тогда ушёл в Шинсу… «Если бы я тогда ответила Сано согласием, он бы не угодил в такой переплёт с полицией», — думала я, уйдя в кухню и заваривая себе чай с мелиссой и мятой. Времени на то, чтобы заварить себе чай, у меня ушло не очень-то много. Приготовив напиток, я покинула кухню и вернулась в гостиную, усевшись на маленькую подушку за низкий деревянный столик. Сидя за столиком, я грела руки о чашку горячего и вкусно пахнущего чая, будучи погружённой в свои мысли. Тепло глиняной чашки было лишь слабым отголоском того тепла, которое я всегда получала от друзей. Только сейчас моих друзей со мной нет, а в моём доме одиноко и сумрачно. Дни и недели ползут со скоростью парализованной черепахи, будто столетия. Эта пустота и унылое тиканье часов, это вызывающее апатию однообразие, эта скука однажды сведут меня с ума. Пока я переосмыслила всю свою жизнь, мой чай успел немного остыть, так что я пила его маленькими глотками без боязни обжечь язык. Ароматная жидкость согревала горло и это же приятное тепло разливалось в животе. Вскоре я покончила с чаем и поставила чашку на стол. Глаза мои слипались от усталости, но я не чувствовала в себе желания спать. Мне надоели эти холодные ночи и пустота рядом со мной. Надоело то, что никто не обнимет и не укутает в одеяло потеплее, не поцелует и не пожелает доброй ночи, сказав, что любит… Я не хотела спать, потому что мне нечего было ждать нового от этой ночи. Взяв в руки чашку, я уже хотела, было, встать с насиженного места и отнести посуду в кухню, чтобы вымыть. Но меня отвлёк громкий стук в дверь. Столь неожиданный, что я едва не выронила чашку из рук, которую всё же смогла удержать. Поставив её на место, я поднялась на ноги и пошла открывать. — И кого принесло ко мне на ночь глядя? Кому-то из моих пациентов стало хуже? — гадала я вслух, идя к двери. Сомнений, открывать или нет, у меня не было. Раз в двери моего дома стучат в столь позднее время, значит кому-то срочно нужна моя помощь как врача. Открыв наконец-то двери своему ночному визитёру, я замерла на месте как вкопанная. Лица мужчины почти что не видно из-за длинных чёрных волос, падающих на это самое лицо, и из-за густых усов с бородой чёрного цвета. Одет в буро-серое хаори, кожаные сапоги на ногах белые, на спине горб. Вот только его карие глаза, взирающие на меня с теплотой… Ками-сама, где-то я уже видела эти глаза… За спиной у него довольно увесистый мешок, который он удерживает левой рукой. В правой руке он удерживает крупный чемодан. «Где же я видела эти глаза?» — терзала мой мозг эта мысль. — Ну, здравствуй, лисичка, — прозвучали ласково слова из уст моего гостя. Лисичка. Только один человек называл меня так… Перед глазами у меня вдруг стало темно, в голове словно туман, ноги подкосились, и я упала, лишившись сознания. Последнее, что я запомнила перед тем, как упасть в обморок, были вовремя успевшие меня подхватить сильные руки. *** — Лисичка, ну что ж ты… — вновь слышу я ласковый голос, вырвавший меня из моего состояния забытья. Лежала я на мягком футоне у себя в комнате. Внезапно мне в нос ударил резкий запах нашатырного спирта. Скорее всего, мне под нос пихают вату. Это заставило меня окончательно прийти в себя и открыть глаза. Вот только не бородатого горбуна я увидела перед собой. Это узкое лицо, тонкие черты и карие глаза, отросшие до уровня плеч волосы… — Сано… — сорвалось с моих губ. — Ты вернулся, ты здесь, — шептала я, неловко приподнимаясь на футоне, помогая себе локтями. — Тебе пока лучше прилечь, — слегка надавив мне на плечи, Саноске заставил меня лечь обратно на футон и укрыл одеялом, подоткнув мне его со всех сторон. Я даже не знала, как себя вести. Я была счастлива вновь видеть Саноске, да ещё в моём доме. Я вся была во власти радости, которую робела выплеснуть. Несмотря на то, что ощупывающий ладонью моё лицо Сано был реальностью, мне казалось, что я вижу сон, что всё происходящее — лишь плод моего воображения. — Тебе получше? Может, воды хочешь? — обеспокоенно спросил Сано, погладив меня по щеке, а я улыбалась, взяв его за руку. — Спасибо, я правда в порядке. Не надо воды, — был мой ответ ему. — Как ты нашёл мой дом? — Это дело не трудное. Я справлялся о тебе у местных по приезде. Так и твой дом нашёл. Твоё имя у всех на слуху. — Сано улыбнулся и поправил мне одеяло. — Ты умеешь внушать людям симпатию к тебе. — Саноске? — обратилась я тихонько к нему. — Да, Мегуми? — отозвался он. — Ты понимаешь, что Япония для тебя не безопасна, что тебя сразу же на любом квадратном метре постовые арестуют? — спросила я, тщетно борясь с нотами встревоженности в моём голосе. — Прекрасно понимаю, но хочу остаться навсегда здесь, с тобой! — Не боишься ареста? — Не так страшно, как быть вдали от тебя, — Сано ласково потрепал меня по щеке. Я предпочла сейчас не думать о всём том, с чем мы рискуем столкнуться. Проблему с полицией можно разрешить — Кеншин дружен с Ямагата-саном, уж всем вместе удастся отмазать Сано от суда и тюрьмы. А сейчас моё лохматое бедствие гладит меня по щеке, мы вместе. О решении проблем можно подумать и завтра. Верно говорят люди, что самое хорошее случается с нами, когда уже ничего не ждёшь.