I got summer on my mind

      Чтение не для него. Чтение книг, текстов, мыслей. Подумать только — как хочется узнать, что творится в голове у человека напротив — и ни одного варианта. Минхёк для него не закрытая книга, его по природе не прочесть, он нечитаемый, особенно дня него. Конкретно для него.       А для него Минхёк — головная боль и боль душевная. В большей степени головная, потому что думать о Минхёке Хосок не перестает почти никогда, а что чувствует, и сам не знает. И его не знает даже после стольких лет ломания трагикомедий, ломания костей, ломания жизней. Они оба такие — вытравленные, измученные, но на втором дыхании вновь существующие и вновь вместе. Временами.       Наступило то самое время, чтобы снова разрушить с трудом выстроенное спокойствие каким-то внезапным появлением и бесполезным разговором. Хосок не сопротивляется, сначала думает, что безразличием отведет от себя беду, он смотрит на Минхёка беспристрастно и терпеливо ждет, когда их случайная-неслучайная встреча окончится. Но Минхёк не уходит в никуда, как в прошлый и в очередной раз, а цепляется за хосоковский беспечно благополучный вид и скучный, но размеренный образ жизни, мол, это не порядок. И Хосоку некуда деваться, когда хаос снова появляется в его квартире, жизни, мыслях.       Стоило Хосоку разобраться со всем вокруг себя не с собой, как появился тот самый раздражающий фактор и причина всего. И теперь, после стольких расставаний и встреч Хосоку, пожалуй, только то и страшно, что вот это всё — оно вокруг Минхёка. Или в нём. Или в них обоих. Как в сообщающихся сосудах с отравленными парами, только и перемещающимися туда и обратно, неиспаряемыми в любом случае. В их случае.       А в их случае все настолько серьезно несерьезно, что до элементарного сложно и до правильного неправильно. И истинно только одно — что каким-то образом получается только вместе (хотя и вместе-то не всегда). И Хосоку именно это больно признавать, но и противиться больно тоже. Он думает, и думает об этом даже тогда, когда Минхёк собирается опять привнести свою условную лепту в их отношения, когда не уходит и не возвращается, а только берет то, что ему нужно. Минхёк себя продает, он предлагает, и очень настойчиво, Хосок же бессилен, не красноречив, совсем не конкурентоспособен, и соглашается на всё, пусть и не хочет. Не хочет сознаваться.       И Хосок не сознается до последнего, что Минхёк — это воздух в его легких, это кровь в его венах и ток, приводящий мотор, называемый сердцем, в действие. Не сознается даже тогда, когда пускает Минхёка в свою квартиру, когда позволяет себе выслушать весь тот бред, ради которого он пытался дистанциироваться на протяжении года в попытке начать новую нормальную жизнь. Хосок хочет возмутиться, но, как оказывается, вовсе к этому не готов. Прокрученные в голове аргументы «против» не выдерживают критики, и за минхёковыми словами Хосок не замечает и сам, как сдается.       Сдается и ему и сам себе. Ему в большей степени, и оттого еще хуже, ведь для себя самого не остается места. Даже крошечного уголка — забиться, забыться и уснуть — для него нет. Для него только Минхёк, и сам он исключительно для Минхёка, его. Минхёк в себе не сомневается и поглощает полностью: не дав сказать и слова, отсекает все пути к отступлению; целует сквозь какой-то необъятный голод, и не позволяет даже вдохнуть; вжимается вплотную, будто бы притереться вполне реально и это решит все проблемы. Но ничего, конечно же, не решается. Потому что решение — это конец, а у них еще вся жизнь впереди. Жизнь, полная ошибок.       Хосок сидит на краю кровати и смотрит на улыбающегося ему Минхёка, пытаясь хоть что-то объяснить. Минхёк перед ним весь ломаный-переломаный, столько раз вернувшийся и по-старому жадный до чужого комфорта. Он любит ломать. Он любит. Он ломает. И одной только неясной поволокой глаз дробит Хосока в пыль, позволяя образоваться между ними временному умиротворению. Они душевны друг с другом, вернее даже — душевно больны. Друг другу не лгут и не говорят, наверное, правды, умалчивая о чем-то, что уже когда-то давно выясняли, но так и не уяснили. Хосоку всей душой бы хотелось вскрыть черепную коробку и узнать, наконец, о чем думает Ли Минхёк, убегая, возвращаясь, трахая Хосока и его мозг, а потом вот так просто улыбаясь.       Хосоку наперед больно и необъяснимо хорошо в уже привычном хаосе, в его предвкушении. Он смотрит на Минхёка и тоже улыбается, гладит его по щеке, проводит по волосам, смотрит в глаза, в которых беспросветная чернота, и ничего не может в них прочесть. Лишь на интуитивном уровне тянется к Минхёку губами к губам и уже готовится к его уходу — надолго, может быть хорошо бы навсегда. И он уже давно не удивляется, просто рассуждает. Ведь это они уже проходили много-много раз.