I got summer on my mind

      Для Чангюна нет никого лучше Чжухона. Чжухон считает, что Чангюн лучше, чем ничего. А еще Чжухон до сих пор поражается - как же его тогда занесло с волонтерством в тот детский дом; Чангюн об этом вспоминает с улыбкой.

___

      Чангюн улыбается или смеется, на его лице нет и тени грусти, разве что временные проблески неуверенности, которые, к счастью, быстро исчезают. Парень счастлив в настоящем ровно настолько, насколько был обделен этим чувством в прошлом, и он дорожит, всем своим существом за это благодарит, довольствуется, и считает себя самым что ни на есть счастливчиком. Потому что так, наверное, не бывает, когда ничего, а потом всё и сразу. Вернее, когда появляется кто-то, кто и есть это "всё и сразу". Когда ты всего лишь обычный мальчишка из детского дома, проблемный подросток без друзей и, будем откровенны, будущего. И ты уже привыкаешь от жизни ничего не ждать, к своим семнадцати надрываешься так, что с лихвой на всю оставшуюся хватит, пока вдруг на горизонте не появляется рандомный волонтер, который курит без конца и психует, мол, ему это всё никуда не уперлось. А потом вдруг случайная встреча на заднем дворе и разговор по душам. Еще пара встреч, и волонтеру-Чжухону по-прежнему не упирается и дико не к месту, но они снова болтают ни о чем или методично молчат друг другу в уши. Чангюн стреляет у старшего сигареты и рассказывает кошмары своей жизни. И вот после того, как кошмары пересказываются именно Чжухону, кажется, что они от Чангюна становятся дальше, меньше, реже.       Чжухон становится ближе, чаще, значительнее. И дальше больше. К восемнадцати годам Чангюн всё еще не определяется ни с чем в своей жизни, но чжухоново "неважно, как оно там что будет, просто давай ко мне" освобождают от какой-либо ответственности, потому что Им даже и не мечтал, что о нём кто-то захочет позаботиться.       Чжухон очень-очень важный. Пригрел когда-то, одомашнил (по-своему, конечно), пригубил. Чангюну много не надо, может, амбиции не те, но совместные посиделки после работы, пара слов на пониженных тонах, ладони на плечи, губы к губам, и он уже другой человек. Нет, он человек. И этого ему уже много, уже так, что до искр из глаз. И он не жадный совсем. Жаден только до чжухоновых объятий. Которые, кстати, должен почему-то с кем-то делить.       Но проходит три года и всё выворачивается наизнанку.       Чжухон наконец нагулялся. Чжухону хочется уюта и тепла, к которым он успел привыкнуть и которые оценить не успел за прошедшие годы, он льнет к Чангюну, которого вроде как подобрал когда-то, и на что-то рассчитывает. Что-то в его понимании стало таким непритязательным нечто, каким было у Чангюна еще тогда на крылечке у старого обшарпанного здания детского дома - по-простому теплое и человеческое, еще не убитое пока. Он хочет рассказать Чангюну о кошмарах, пытающих его все эти годы, что сам их, вообще-то, дурак, создал. Рассказывает, а они всё ближе, больше, чаще. И Чангюн улыбается, только уже устало и отстраненно, хотя, казалось бы, вот оно заветное "неважно, как оно там что было, просто давай ко мне". И снова пара слов на пониженных тонах, ладони на плечи... А потом по старой схеме не получается. Просто Чжухон считал себя взрослым, а Чангюну пришлось им стать.       Чангюн улыбается или смеется, на его лице нет и тени былого отчаяния, разве что временные проблески грусти от воспоминаний, которые, к счастью, быстро исчезают.       Чжухон, стоя на балконе, скучает по разговорам по душам, молчит Чангюну в уши, потому что еще сигареты не кончились, и до сих пор поражается - как же его тогда занесло с волонтерством в тот детский дом; Чангюн об этом вспоминает с дрожащей улыбкой. Для Чжухона нет никого лучше Чангюна. Чангюн считает, что Чжухон лучше, чем ничего.