I got summer on my mind

— Иди ко мне… — шепчет Минхёк в своей особенной, мягко приказывающей манере. Слышно только, как матрас под тяжестью тела, чуть дрогнувшего в нервном рваном движении, проседает, и шелковые простыни едва скользят, создавая контрастный внутреннему напряжению шелест. Хосок не верит, что то, что между ними происходит, можно назвать любовью. — Ну же… И Хосок не верит даже себе, но преодолевает сантиметров шестьдесят навскидку, чтобы подставить плечи под хваткие руки и шею под горячие, жаркие поцелуи. Его немного ведёт от них в сторону — сантиметра на три, не больше, не так, чтобы Минхёк польстился и решил, что его действия настолько сильно влияют, изнеживают старшего. Всем проще думать, что это рефлекторное, а Хосок просто немного ослаблен усталостью, не зачарован Минхёком и всем, что он делает, всего лишь растягивая тягучее удовольствие. Если бы ему совсем не нравилось, они бы давно прекратили встречаться, тем более таким вот образом, тайком от всех, потому что это слишком проблематично и требует массы усилий. Минхёк же требует внимания и некоего признания со стороны Хосока, даже больше — раскаяния в том, что Хосок в них не верит, потому что он действительно не может воспринимать Минхёка так, как следует — это барьер. Это ловушка для сердца. Минхёк давно не скрывает настоящего себя, куда более требовательного и властного, чем видят окружающие, которых интересует только комфорт временного общения. Все демоны Минхёка как на ладони, и Хосок, пожалуй, знает имена их всех, но упрямо в отрицании не может их назвать. Когда Хосок на расстоянии вытянутой руки — стоит лишь позвать — Минхёком управляет алчность, жадность, как угодно, только винить его в этом невозможно. Не будь Хосок хоть на долю, хоть в мелочи похожим на него, его бы не трогали ни Минхёк, ни его объятия, которые кромсают контроль над собой. — Послушай… — поцелуи прерываются, Хосок не способен открыть глаза в такой момент, совершенно понятно, что его бдительность ослабла, и необходимо сделать усилие, чтобы не наплевать на разговоры, не развернуться и не повалить младшего на цвета черной смолы простынь, на которой его прекрасное тело смотрелось бы безукоризненно. Хосок тоже очень жаден. Где-то на уровне лопаток, где покоились теплые руки, становится чуть прохладнее. Над кожей скользит дыхание, руки скользят к груди, и Хосок не понимает, что именно он должен услышать в следующий момент. — Есть кое-что, что я хотел бы сделать… Нечто подобное Хосок уже слышал. Правда в том, что они не ограничивают себя в физическом выражении своих эмоций, и вряд ли между ними остались какие-либо недомолвки, если речь заходит о том, чего они хотят. Наверное, не так уж сложно дать что-то взамен, думает Хосок, и хоть это никак не проявляется внешне, прислушивается, борясь с желанием поспешить. Руки Минхёка оплетают его неторопливо, будто с особым умыслом, будто змеи, готовые сжать свою добычу в нужный момент. — Прямо сейчас… — правая ладонь от центра груди плавно движется левее, сантиметр, два, три — Хосок и не замечал до этого, как часто бьётся его сердце под этими прикосновениями. Ладонь замирает ровно там, где оружие может нанести смертельную рану. Ни миллиметра ниже или выше, хирургически точно. — Я все знаю. И я даю тебе выбор… — Минхёк прерывается и целует в щеку. — Сейчас ты можешь уйти, если хочешь, и мы не будем это обсуждать. Хосок отмирает только тогда, когда лёгким не хватает воздуха, потому что в один момент просто перестает дышать. Он вдыхает как можно тише, чтобы не выдать своего удивления или, скорее, восхищения тем, что сказал Минхёк и, видно, обдумал прежде всего. Это так по-взрослому, заключает Хосок на мгновение, но так по-детски то, что он сам не спешит принимать решение, имея-таки выбор. Минхёк явно понимал, когда стоит предложить смену траектории движения, и, с одной стороны, его уверенность понятна — он слишком хорошо подмечает детали. С другой же стороны, эту недо любовь Хосоку вдруг жаль потерять. — Подожди, ты имеешь в виду… Хосок берет его руки в свои, в то же время вовсе не ощущая, что его отпустило, и ему отчего-то очень не хочется, чтобы он сам или Минхёк оказались правы в том, что обдумали или сказали: что Минхёк не испытывает к нему настоящих чувств или что сам он готов всё остановить здесь и сейчас. Лицо Минхёка оказывается близко ровно настолько, чтобы хватило преодолеть лишь пары сантиметров и поцеловать его, заглушая, на самом же деле, верные аргументы в пользу сказанного. Хосок, более мягкий по натуре, идёт в отрицание и в наступление одновременно, глаза же его выдают смятение — Минхёк видит это даже в полумраке. — Ты ведь не считаешь, что мы чувствуем одинаково. Минхёк слишком меткий, чтобы промахнуться в суждениях, и Хосок ощущает в этом укор. Ему резко становится жарко и стыдно. Неужели его мысли о диспропорции в их отношениях были так очевидны? — И поэтому ты готов отпустить меня? — А ты готов уйти? Хосок сглатывает и понимает, что его что-то держит. Не сиюминутное удовольствие, нет, это что-то другое, что заставляет его подчиняться таким вот играм, Минхёку, его глазам, губам, его пальцам. Он думал, что отдает гораздо больше, чем получает, но что же он может дать, если и так принадлежит Минхёку? — Что, если я не хочу? — он сосредотачивается на губах напротив, которые после этих слов едва заметно преображаются в улыбке. — Если я не хочу уходить. — Что ж, — Минхёк устремляет снисходительный взгляд вверх, а потом снова смотрит на Хосока, — хорошо, мы ведь делаем не только то, что хочу я. Поспорить Хосок бы не решился. Будучи так близко от того, чтобы закончить свои сомнения относительно человека, поглощающего его жизнь, он так и не сделал ни шага в сторону. Все его желания разобраться сомкнулись на немного сухих искусанных губах Минхёка, целующего настойчиво, и на его способности Хосоком управлять. Спустя всего несколько секунд Хосок уже не может думать о том, что между ними происходит не совсем то, что ему бы хотелось назвать любовью — они вжимаются друг в друга так, что ближе попросту невозможно. Но потом, и это не умаляет достоинств происходящего, Хосок с какой-то щемящей теплотой на душе понимает, что рано или поздно Минхёк сантиметр за сантиметром доберется до его сердца, вырвет его и непременно уничтожит. И что важнее — Хосок позволит ему это сделать.