I got summer on my mind

— Закрой глаза, — негромко, но уверенно просит Хосок, и Кихён выполняет указание. Чужое дыхание слышно отчётливо, эффект присутствия заполняет Кихёна до краев. Он словно абсолютно обнажен перед этим человеком, и готов выполнить всё. Или почти всё. Ранее они оба сошлись в мнении, что не хотят терять веры в то, что это поможет устранить сомнения. По крайней мере, так утверждает Хосок. — Расслабься, будто просто окунаешься в сон, — продолжает старший. Кихён выполняет и это. Он изо всех сил пытается сделать так, чтобы это лёгкое недоверие настоящему наконец испарилось, уступило место мысли о том, что всё хорошо и даже лучше, чем могло бы быть. После произошедшего любой был бы в скомканных чувствах и переломаных во всех смыслах ощущениях, так что Кихён даже на удивление неплохо держится для человека, у которого жизнь разделилась на до и после, где до — он со своим возлюбленным наслаждается отдыхом на море, а после — почему-то резко оказывается дома в не самом лучшем состоянии и не находит ни единого снимка или хоть какой-то вещи из их путешествия, очевидно запаниковав. Оказывается, с поездки прошло целых два месяца, и это закономерно ставит в тупик. Связи Кихён строит лишь на чужих рассказах, так как в голове воспоминания слишком обрывочны. Отдельные кадры, как правило, не содержащие чего-то значительного. А может, только самые глубинные — эйфория, воодушевление от впечатлений, самоуверенность, когда стоило быть предельно осторожным… И потом темнота. После поездки на мотоцикле Кихён просыпается уже дома, хотя больничный запах преследует его до сих пор. И не только он. Запах Хосока теперь кажется совсем чужим и чересчур навязчивым. Поразительно то, что Хосок совсем не обижается, наоборот, помогает преодолеть поверхностность, с которой Кихён его воспринимает. Поначалу неловко, но потом все легче признаться, что Кихёну не по себе, ведь он почти ничего не помнит из того времени, когда они были вместе. Лишь из пояснений старшего возникает представление, что вот это странное чувство и тяга внутри Кихёна имеет значение и направлена строго на него, что они действительно очень любят друг друга и должны вернуть свою жизнь в прежнее русло. Кихён не хочет отказываться от счастливой жизни, но теперь она выглядит какой-то удивительно поддельной. — Я всё равно ничего не помню, — с досадой произносит Кихён, когда действительно не может вспомнить Хосока хоть где-нибудь на хронометраже последних девяти или десяти месяцев. Утомительно. — Хорошо, — соглашается Хосок, и обходит его, начиная обнимать со спины. — Может быть, хоть что-то ты сможешь вспомнить о нашей первой ночи? Кихёна обнимают очень тепло и это, по правде, довольно приятное ощущение. Он снова закрывает глаза, но даже если прислушиваться лишь ко внутреннему голосу, он ничего не отвечает. Кихён не может расслабиться и согласиться с тем, что предлагает ему Хосок. Только до определенного момента, когда ещё не чувствует его рук на своей талии и чуточку ниже, когда не появляются первые мурашки. А потом его словно окатывает холодной водой, и он пытается отстраниться. Он с грустью смотрит на Хосока, который, к счастью, не злится, — улыбается, и не унимает своих попыток приблизиться, на сей раз прижимая парня к себе. — Тогда всё именно так и было, — на немой вопрос Хосок поясняет, — ты был немного скован и пуглив. Поэтому всё в порядке. Наверное, думает Кихён, так и есть. Ему остаётся верить Хосоку на слово, ведь он не знает, каким он был рядом с ним. Всё, на что он опирается, это на призрачное ощущение спокойствия, которое было с ним, безмятежность, лёгкость, никаких переживаний. И это было бы прекрасно, сохранись оно до сих пор, чем, однако, Кихён не мог похвастаться. Как бы он ни старался, четкой картинке не стать. Должно быть, Хосок обнимал его и раньше, оберегал и поддерживал, говорил ему приятные слова в любой ситуации, и это грубо с его стороны — сомневаться в подобном, будто Хосок обманывает, пока он так терпелив и нежен с ним. Терпелив и нежен, прямо как тогда. Или нет? — Закрой глаза… Желание наплевать на собственную дотошность борется с педантичностью. Может, и нет ничего страшного в том, что ему выпал шанс пройти через эти отношения ещё раз? Заново влюбиться в Хосока, во все его качества, среди которых, наверное, изъянов и нет вовсе… И, наверное, Кихён что-то путает, пока Хосок принимается его целовать, ощущая его тело максимально близко, потому что ему кажется, что и эта нежность и это терпение старшего по отношению к нему как-то изменились. — Что ты чувствуешь? Кихёну, правда, очень хорошо от всего этого, только вот трудно ответить, стыдно и странно признавать, что в эти самые секунды в голове заедает другое, неясно откуда взявшееся имя. Хёну, Хёну, Хёну…