I got summer on my mind

Я люблю тебя! Кричит мысль внутри черепной коробки. Люблю тебя так… И разрывает все уровни защиты и самоконтроля. Обессиленно. Если бы Минхёк сказал это вслух, он сплюнул бы эти слова с кровью. И он бы не пожалел собственной глотки, если бы это хоть как-то ему помогло. Глаза сомкнуты так крепко, до видимого звездопада под веками, что слезы не успевают собраться в уголках и скатиться горячими ручьями по дрожащему подбородку прямо на футболку. Соль размазывается по лицу прежде чем успеет оставить следы на одежде и тетрадях, но остаётся красными пятнами на щеках, которые вернут свою естественную бледность не скоро. Такие раны не имеют свойства затягиваться быстро, и Минхёк без преувеличения предпочел бы быть застреленным до того, как это произойдет. Осознавать свою безнадежную влюбленность и не найти в ней взаимности — вот что его отравляет и по-настоящему уродует. Он и не подумал бы, что такое возвышенное чувство может удушить, раскромсать, искалечить, не рассчитывал, что когда-то станет одержимым. Его словно туго связали по рукам и ногам, а он даже не думает об освобождении, ведь любить его — такая большая честь, почти дар, если не проклятие. Всего лишь. Минхёк не плакса и не тюфяк, но хочет плакать навзрыд, когда чувства переполняют. Он хочет так много, и всё связано с Хосоком. Вот же дурачок. Его любовь слепа, но фантазии такие яркие, что предаваться им приятно и необходимо — сколь и мучительно в результате — пусть он и не знает, как это — быть рядом, иметь право прикоснуться, получать внимание в ответ как благословение, не иначе. Не знает, что — а главное, как — можно получить заветные чувства так, словно то было высшей целью мироздания, просто потому что в моменты ощущения заполненного до краев сердца его могла бы настигнуть удивительная по своей безмятежности легкость. Но что он об этом вообще знает? Вопреки предположениям всё его, Минхёка, что так дурно влияет на него, все его сугубо личные нереализованные посылы будто имеют вполне осязаемый вид, имеют конечности и крепко обнимают его, лишь бы он не надышался и ни в коем случае не пришел в себя. Как будто бы жизненно важно испытывать зависимость от того, к кому не станешь ближе ни на шаг. Словно если Минхёк вдруг перестанет так безумно и неистово болеть Хосоком, то не станет их обоих, или не останется вообще ничего в этом мире. Мерцание воображаемых звезд под веками только это и символизирует. Множество штрихов, косо летящих точно вниз, вонзаются в тело, и во всем этом косохлесте Минхёка уже не видно. Во всех его криках, которыми он никак не раздастся, уже нет его голоса, а в поведении, пусть и там, за гранью общедоступного, четкой логики, что, нет, боль не длится вечность, а раны все-таки затягиваются. И чувства тоже склонны затухать. Ведь ему и помыслить страшно, что все его страдания, такие до абсурдного искренние, лишь преувеличение через собственное воображаемое увеличительное стекло. И что же, Минхёк исключительный «счастливчик», наделенный подобным инструментом? Иногда боль утихает, и тогда Минхёк ласково греет свое чувство, оберегая точно подарок. Не зря же его в чем-то несовершенная натура так прямо нуждается в ином, настолько отличном от него и во многом лучшем. Не может объект его трепетного обожания сочетать в себе недостатков больше, чем достоинств. Он сплошь одни достоинства и плюсы и очень неправдоподобен для существования — так он уникален для Минхёка. Всего лишь. Но как бы там ни было, потеряв добрую долю критики к себе и к нему, засыпая с его именем на устах, Минхёк льнет к идеалу, затмившему его самого, и отчаянно ищет собственные неясные очертания. Обессиленно.