Попытки перевоспитания

      Маяковский успел уже тысячу раз пожалеть о том, что согласился на план Лилечки. Только услышав на ухо, что потребуется сделать, чтобы сломить и «запикапить» (боже, Володя возненавидел это слово как только услышал) Есенина, у юноши чуть уши трубочкой не сложились. Да чтобы он... так... с ним... Ну уж нет, не дождётесь!       Однако несмотря на свои внутренние протесты и брань, которая была готова вот-вот вырваться из уст одиннадцатиклассника, Володя краем глаза наблюдал за Есениным, который, покусывая ручку, пытался написать очередное свое творение-стихотворение.       «Черт, — пронеслось в голове Володи, — да он сразу меня прибьёт».       Внутренняя борьба Маяковского закончилась тем, что одиннадцатиклассник как можно медленнее и бесшумнее приблизился к девятикласснику почти вплотную и сейчас касался широкой грудью левой руки Серёжи. Быстро наклонив голову в сторону тонкой шеи, Маяковский медленно вздохнул как можно спокойнее, и почувствовал, как Есенин вздрогнул. Этому приёму — «Горячее дыхание» — его научила Брик, но в силу своей неопытности Маяковский всегда случайно утыкался носом в шею Лили. Этот случай не был исключением.       Серёжа взглянул на Маяковского и с широкой ухмылкой на лице произнёс:       — Э-эй, ты ч-чего?       Голос парня прозвучал хрипло, поэтому он сразу откашлялся, прочищая горло. Это заметил и Маяковский, лицо которого как было каменным и нечитаемым, таким и оставалось даже сейчас. Однако только сам Маяковский знал, что лицо у него горит, как будто он чёртов включённый утюг, сердце бешено стучит, наверняка готовое вот-вот выпрыгнуть из груди, ладони слегка потные от волнения, а голова идёт кругом, как будто он снова катится вниз с сумасшедшей скоростью на американских горках.       — Х-ха! Хотел напугать, но вот что-то не вышло, — отшутиться было удачным решением для этой ситуации, поэтому Маяковский, как-то странно хихикнув, отстраняется от Есенина на безопасное расстояние и утыкается взглядом в свою половину парты. А вот мысленно Маяковский даёт себе хорошенького леща, ибо такими темпами он будет добиваться Есенина лет десять, честное слово.       С того случая в кабинете химии и после разговора с Брик прошла неделя, и знаете, он ни на шаг не сблизился с Серёжей. Да, общаться они стали намного теснее и тот лёд, который был в девятикласснике, давно растаял, но вот дальше уровня «лучший друг» пока не заходило и, более того, вряд ли Володя чего-то добьётся. За эту неделю они успели пару раз обняться, пару раз Маяковский прижимал Есенина к стене (потом, очевидно, отшучивался) и раз семь Володя теребил шевелюру блондинчика, что ему не особо-то и нравилось. Единственное, что радовало Маяковского — так это то, что Есенин до сих пор его не послал, а также стимул продолжать добиваться этого придурка, который даёт ему Лилечка.       — Слушай, — подаёт голос Володя, поворачиваясь к Есенину, — научи меня писать стихи.       Серёжа как-то слишком резко поворачивается к Володе с широко распахнутыми глазами, внимательно вглядывается в профиль одиннадцатиклассника пару секунд, а затем начинается заливисто смеяться. Этот искренний смех Маяковский слышит не раз, и хоть обычно этот милый смех ему нравится, сейчас же он готов сделать всё что угодно, лишь бы заткнуть эту белобрысую гиену.       Прождав пару секунд с хмурым лицом, пока это чудо соизволит перестать смеяться, Маяковский хмыкает и, схватив Есенина за грудки, приближает к себе и слегка трясёт.       — Я, блин, серьёзно, — в глазах Володи пляшут черти, поэтому Есенин послушно затыкается, молча смотря в глаза Маяковского и ожидая его дальнейших действий. Серёжа очень даже хорошо помнит тот случай за школой, когда Маяковский был зол на Есенина, ведь тот не пришёл на «отработку». Одиннадцатиклассник перестает трясти бедного парнишку и ослабевает хватку, а затем вообще отпускает, однако Серёжа не сдвигается с места, продолжая немигающим взглядом пялиться на Володю. — Научишь?       Есенин едва заметно кивает и как-то нервно и чересчур медленно возвращается на своё место за партой. Маяковский как-то страшно улыбается и, достав из тетрадки слегка помятый листочек и взяв в руку синюю шариковую ручку, готовится слушать.       — Я готов! — радостно объявляет Маяковский, смотря на Есенина.       — К чему? — саркастично спрашивает Серёжа. — Ты думаешь, что написать стихотворение легко? Тогда ты глубоко ошибаешься. Стихотворение должно идти из сердца, из души. Стихотворение должно быть о том, что тебе близко и дорого...       — Именно поэтому ты постоянно пишешь о своих берёзках? — смеётся Маяковский, но быстро затыкается под воистину обидчивым взглядом голубых глаз. — Я пошутил. Значит, из сердца и души говоришь? Да без проблем, напишу за пару минут!       — Ты наивен, как ребёнок, Володя, — усмехается Серёжа, — если у тебя призвание быть поэтом, тогда ещё ладно... Но ты... поэт... Скажи такое во дворе — не поверят!       — А я вот возьму и докажу, что я поэт не хуже, чем ты. Спорим? — с вызовом произносит Маяковский и, отложив ручку, быстро протягивает раскрытую ладонь Есенину. В голове Володи уже созрел план по завоеванию сердца Серёжи, и характер девятиклассника очень хорошо в этом поможет.       — Спорим, — в ответ протягивает ладонь Серёжа и сжимает руку Володи. — И если выиграю я, то ты мне покупаешь бутылку коньяка. Давно хотел попробовать этот чудный напиток снова, но вот беда... Мне нет восемнадцати.       Эта реплика ошарашила Маяковского, заставив впасть в ступор. Есенин пьёт? Но ему же только шестнадцать... А если он ещё и влюбится в него, Володю, а затем узнает всю-всю горькую правду... Получается, вообще сопьётся?       Сердце Володи неприятно ёкает, и буквально на секунду Маяковский чуть сгибается вдвое, но быстро выпрямляется. Сие явление можно назвать Совестью? Потому что именно это чувство сейчас грызёт одиннадцатиклассника. Он хочет быть счастливым с Лилей, но не хочет, чтобы был несчастлив Есенин. Несправедливо это как-то. И эгоистично.       «Этот сопляк вообще ничего не стóит, — заговорила Лиля в голове Маяковского, — забудь ты про его чувства. Живи для себя, Володенька. Каждый выживает как может».       — Э-эй, ты живой? — В реальный мир Володю возвращает щелчок пальцев свободной руки Есенина. Другой же рукой он продолжает крепко держать ладонь Маяковского.       — Д-да, что-то задумался, — слегка тряхнув головой, прогоняя голос Лили, отвечает Маяковский и хитро ухмыляется. — Я согласен на твои условия. Но если выиграю я, то с тебя поцелуй.       Маяковский заливисто смеется, наблюдая за реакцией Есенина, и быстро отпускает сжатую ладонь. Серёжа был совершенно обескуражен условием одиннадцатиклассника. Возмущение не заставило себя долго ждать.       — Т-ты что, больной? Что за условие? Я ни за что не буду целоваться с тобой! — Есенин покраснел от негодования (а точно ли от негодования?) и отвернулся, бегающим взглядом смотря на стенку.       — А ты что за условия ставишь? Вот-вот! Одно условие безумнее другого. Так что пожелай мне удачи и готовь помадку, крошка. Будет жарко.       Маяковский действительно это сказал? «Крошка»?! «Жарко»?! И откуда взялась вся эта смелость и решительность, которая в данный момент им двигает? Хотя... Это даже хорошо. Надо пользоваться моментом.       В ответ на реплику Маяковского, Есенин лишь недовольно буркнул что-то нечленораздельное и повернулся к своей тетради, в которой писал свои стихи. Руки почему-то тряслись, а дышать в помещении резко стало нечем.       «Чёртова весна», — подумал про себя Есенин, хотя глубоко в душе знал истинную причину своего состояния. Но признавать, естественно, не хотел.       А тем временем Маяковский выбрал тему для своего будущего стихотворения и начал выдумывать, подбирая эпитеты и метафоры, а также сравнения и даже антитезы. В голове юноша представлял картину и пытался воссоздать ощущения и чувства, которые испытывал в конкретной ситуации. Покусывая колпачок от ручки (неужели перенял привычку у Есенина?), Володя целиком и полностью отдавал себя созданию своего мини-произведения. И вот, спустя, наверное, часа полтора первое его стихотворение было готово.       — Дописал! — радостно воскликнул Маяковский, подпрыгивая от радости на стуле. Тихий и спокойный Есенин даже вздрогнул от неожиданности.       — Как «дописал»? Ну-ка, зачитай, поэт, — недовольным голосом ответил Есенин, особо выделяя последнее слово.       Маяковский же удовлетворённо улыбнулся, очищая горло, и приготовился зачитать свой шедевр. Встав из-за стола, Володя встал перед их с Есениным партой и, выпрямившись, устремил взгляд на листочек.       — В золото, в пурпур леса одевались, Солнце играло на главах церквей. Ждал я: но в месяцах дни потерялись, Сотни томительных дней.*       Закончив громким и грубым мужским басом, а-ля диктатор, читать стихотворение, Маяковский взглянул на Есенина и заметил смесь сразу нескольких эмоций: недовольство, неверие происходящего и восхищение одновременно.       — Ну... что ж, это было весьма необычно. Но где нормальная рифма? И что за старомодные слова? Ужасно! Просто ужасно! — недовольствовался Есенин, и Маяковский засмеялся. — Ну и что смешного я сказал?       — А то, что ты так не считаешь. Тебе нравится моё стихотворение, а это значит, что победа за мной, — гордо произнес Володя, приблизившись к Есенину. — А вот это значит, что с тебя поцелуй.       — Ч-что?! — возмутился Сережа, мгновенно покраснев. — Да ни за чт... — Эту короткую тираду прекратил неожиданный поцелуй Маяковского. Опять-таки, в силу своей неопытности Володя быстро прижался к губам Есенина, пробежавшись языком по нижней губе юноши. Губы Есенина приоткрылись в ответ как по щелчку пальцев и как только язык Серёжи дотронулся до языка Володи, Маяковский вздрогнул и резко отстранился. Ни один, ни другой не решались посмотреть друг на друга, поэтому Есенин, тихо прошептав что-то вроде «Мне пора», в одну секунду собрал, а точнее, сгрёб все вещи в рюкзак и поспешил уйти из кабинета.       Маяковский же продолжил стоять у парты, за которой пару минут назад сидел Есенин, и провел пальцами по своим губам, ощущая пульсацию от недавнего поцелуя. Целовать кого-то в губы было... приятно? Боже, Маяковский, твой первый серьёзный поцелуй был с парнем. Более того, с тем самым Сергеем Есениным, которого ты должен влюбить в себя. А это огромный шаг вперед в их с Лилей плане. *По статьям, это первое стихотворение Маяковского, написанное в 1909 году, когда он был в тюрьме. Свои первые стихотворения он записывал в тетрадку, но надзиратели отобрали её, чему несказанно был рад юный Маяковский, ведь эти стихи ему не нравились. Однако, несмотря на такую самокритику, именно эти стихотворения Маяковский считал первыми в своём творчестве.