Ошибся

      Утро начинается с пустоты и боли. Кромешной тьмой заливает мысли, а болит голова – не сильно, но это раздражает и заставляет открыть глаза, чтобы увидеть над головой потолок номера отеля. Где-то в глубине горла стоит непонятная горечь. Акутагава приподнимается, кашляет, отмечая на пальцах алые капли, но ему снова все равно. Ладони холодные, как и ступни, он зябко ежится, но откидывает одеяло.       Его накрывает ощущение неправильности происходящего, но оно слишком несвоевременное, до смешного глупое сейчас, когда он помнит каждую минутку этой долгой ночи. И он, его мозг, и измученное, но вроде бы довольное тело, кажущееся до брезгливости грязным.       Акутагава снова стремительно летит вниз. После того, как ему дозволено было парить, ощущая одновременно и теплый ветерок сверху, и привычный леденящий поток снизу, контраст слишком очевиден. Ему дали выбор – он его сделал. Привычное ведь уже проще, привычное давно стало целью, и он ее достиг. Так долго оглаживал собственную язву, надавливая на самом подступе, и вот наконец подковырнул за живое, и теперь сочится кровью, которую так стремился увидеть. Не то, чтобы страстью его было самоуничтожение, напротив, он стремился стать лучше, заслужить похвалу, просто не знал раньше иной дороги. Его к такому приучили, вот он и шел.       Теперь он должен быть счастлив. Он уже упал в пропасть, куда стремился. Пропасть, где ему когда-то было хорошо и ради которой он готов был умереть и убить кого угодно. И теперь, стоя здесь, он понимает, что дальше – некуда.       Рядом спит его дорогой семпай, и лицо его, утонувшее в подушке, кажется как никогда далеким. Акутагава всегда знал, что ему нечего дать Дазаю, что с ним лишь играют и больше, чем великодушное дозволение любить себя, он не получит. Знает он сейчас и то, что возможность проспать вместе до утра – это своего рода уступка, которой он должен был бы порадоваться.       Его тянет поскорее подняться, оставить остывшие простыни и выйти на балкон, вдохнуть полной грудью свежий воздух. Он тих, как мышь, панически боится разбудить спящего, ему нужно несколько минут личного пространства. После спертого, пропитанного парами выпитого ночью алкоголя аромат улицы кажется сладким, и Акутагава закрывает глаза.       Должен быть счастлив, повторяет он про себя. Дазай им доволен, его усмешка до сих пор режет взор, даже если плотно зажмуриться, она словно высечена на внутренней стороне век. Так что же тогда изменилось? Он упивался чувством власти над своим телом, которое так жаждал отдать, но ночь минула, эмоции притихли и на их месте воцарилась неприятная, зияющая пустота.       Он получил свое, достиг вожделенной цели – и что дальше?       Ему не нравилось это чувство. Не нравилась холодная отрешенность, несоответствие полученного с ожидаемым. Он должен был быть счастлив. А что он?       Сам выбрал этот путь и разве он пожалеет? Слишком долго к этому стремился, с ума едва не сошел, и вот, долгожданные открытые объятия, исключительно жесткая нежность, которой он даже не ожидал, привычная боль, которую умело обращают удовольствием – темным, извращенным, черной патокой стекающим по рукам, пачкающим все тело, забивающим легкие и не дающим дышать.       Теперь у него это есть.       Но он лишился чего-то. Решив вернуть для себя прошлое, отсек, перечеркнул будущее, которое маячило впереди и к которому он даже сам делал робкие шаги – пока пробные, осторожные, зная, что всегда может вернуться, но не противясь любопытству и интересу.       Тигр с выразительными глазами, нежными подрагивающими губами и решительным взглядом. Мальчишка, которого, возможно, он все-таки хотел, но не позволял себе – пока Дазай-сан активно сводил их, все было в порядке, но когда сам протянул руку, Акутагава легко сделал выбор (ведь он так очевиден) и с радостью ее принял.       Теперь тигра больше не будет.       Вчера он видел и их внезапный поцелуй, и то, куда они отправились после задания. Видел, каким взглядом Дазай смотрел на бывшего ученика. «Все-таки это мое. – говорил взгляд, и Акутагава был рад читать это, - может, потом тебе и верну».       И тигр понял, он не такой и дурак, каким казался. Кротко кивнул, сообщил, что сам вернется в общежитие при детективном агентстве, попросил за него не волноваться. И пулей умчался, не дожидаясь ответа.       Тигр неважен – считал Акутагава, тянувшийся за тем, что так долго желал.       А теперь, получив свое, думал о его глазах. О том, каким сбивчивым могло бы быть его дыхание в руках Акутагавы. О том, как однажды он уже покраснел, когда его провокационно тронули, намекая на что-то большее, поддразнивая, едва не заигрывая – по руке он тогда не получил. О том, что он, в общем-то, никогда не возражал, только привычно фыркал и спорил, но как-то уже почти по-домашнему. Акутагаве стоило быть чуть решительнее – и наверняка тигр бы уже был в его руках. Если бы только это было ему нужно.       А вчера его единственный взгляд, который поймал Акутагава, был испуганным и торопливым. Словно мальчишка отчаянно не желал на это смотреть.       Боль. Была ли в нем боль?       А какая теперь разница? Он потерял тигра, теперь точно и окончательно. Выбрал свой путь, получил желаемое.       Сделал вместо шага вперед десяток шагов назад. Снова стал тем жалким псом, которого из него воспитали. И теперь таким и останется. Без лучика света, который сам от себя отвел.       Жалел ли он? Разве он такой идиот, что не знает, не понимает себя?       - Акутагава.       Он сильно, до боли сжимает перила на балконе и понимает, что меньше всего на свете хочет возвращаться обратно в номер отеля, в этот спертый воздух, под взгляд глаз, которые когда-то любил.       Когда-то – но уже не сейчас. Прошло время, когда он мог ими наслаждаться.       Теперь он это знал. Только уже поздно.       Да. Идиот. Но не настолько, видимо, раз позволяет себе принять чудовищную, разрушительную правду.       Возможно, он вырос над своими слабостями, стал сильнее и независимее, но какой толк от этого, если уже совершил серьезную ошибку, которую ему не исправить?