Родители наук

      В этой истории нет ни единого прямого слова. Все, что вами будет встречено ниже, Дорогой Читатель, есть одно большое сборище перевертышей, нечто сродни символизму, хоть символизмом это никак назвать нельзя, ибо я, Герой-рассказчик, за всю жизнь свою от необразованности ни разу ни красок его, ни звуков, ни слов не встречал. Однако, каюсь, при каждом удобном случае вспоминаю его. Вот видите: и здесь вы уже столкнулись с иронией, с насмешкой над человеком, который, не зная дела, лезет в него.       Или же наоборот. Вдруг все здесь просто и прямо? Может быть, это я переворачиваю историю и, дабы потешить свои гордость и самолюбие, напускаю важности. Может быть, все, что назвалось бы здесь правдой, есть наглейшая ложь. В такой случае этой истории лучше пропасть в безмолвии? Но ведь я обучен говорить и, вопреки всяким мыслям, изложу все, что не забуду.       Этот день сулил Чимину встречу весьма и весьма странную, в равной степени дикую и чувственную, такую, что ее можно смело назвать символической. Чимин, когда все описанное ниже уже свершилось, сам делал на этот счет похожие замечания время от времени, смеялся над собой и говорил: "Я символист. Я понятия не имею о символизме". Он в принципе любил говорить подобные вещи: например, до этой самой странной встречи Пак часто самоунижался фразой "Я танцор. Я понятия не умею о танцах". А все потому, что у этого прекрасного человека была ужасная самооценка.       Тем не менее вернемся к встрече, которая состоялась совсем не в Корее, а у черта на рогах - в самой Европе, в местности тихой, печальной, куда занесло Чимина порывом его собственного воодушевления, юности и поисками интересностей, если не новой жизни. В общем, занесло его - только что он здесь делать будет, парень еще не знал. И так хорошо и страшно ему от этого стало, таким вольным он себя почувствовал и... бездельным.       Безделье, которое здесь следует принимать за скуку, стало родителем множества дел, и бед, и радостей.       И оно двигало Чимином, когда он безвольно шел к одинокому холму. На вершине его он обнаружил человека - тучное создание, старше Пака, со смирением в движениях, с мудростью в глазах. Он даже не глянул на танцора, горько вздохнул и лег на редкую траву. А у Чимина сердце сжалось и похолодели пальцы, ибо видел он перед собой корейское лицо. Как до того момента желал его взгляд хоть случайно, хоть на секунду поймать снежную кожу, черные глаза и высеченные скулы - словом, все родное! Как, вопреки своей бегущей юности, он тосковал по народу, среди которого рос и к которому принадлежит! И тут - он, почти родной человек.       Чимин, преисполненный волнения, сначала согнулся в поклоне и, подавляя счастливую улыбку, поприветствовал этого молодого человека. Здесь же лицо незнакомца необычайно преобразилось: оно вытянулось в неверии, в изумлении. "Этого быть не может", - подумал человек и поспешно огляделся - никого в округе кроме него с Чимином не было. Тут он вскочил на колени, обхватил руками ноги танцора, прижался к ним и залился слезами.       -Что такое? - Пак оторопел.       Незнакомец начал лепетать, запинаясь:       -Ты обращался ко мне, ко мне? - и невнятный лепет. - Ведь ко мне же? Скажи еще раз! - и истерика. - Ты видишь меня?! Я нашел, нашел!       Так и состоялась эта встреча.

***

      Следует сказать, что этого замечательного человека звали Мин Юнги и был он вовсе не слезлив или истеричен, как могли бы решить Вы, Дорогой Читатель. О, нет, наоборот, его отличали спокойствие и осторожность; в первую очередь он много думал, был рассудителен. Но только человек с невообразимым вниманием, по-настоящему магическим, мог бы угадать в его стылых глазах задумку, что горячо крутилась в голове Юнги, когда тот после жарких объятий утер слезы свои, снова сел на траву и рядом разместил Чимина. Пак за всю свою краткую жизнь не успел взрастить в себе надобного внимания, и вместо потенциальной загадки его больше занимала национальность Мина, а потому диалог их, не помня своего начала, шел об общей родине.        За сим делом обнаружилось, что внешность Юнги, привлекшая младшего обещанием мудрости, его не смела обмануть - старший действительно был умен. О Корее он говорил с печалью, красиво вязал слова (право слово, некоторые нынче и этого не могут) и нередко ронял мысли, способные занять голову на весь вечер, ночь, может, и на утро бы еще чего осталось. К слову, Мин также угадывал в Чимине некий большой ум, что мгновенно связал их, едва встретившихся. Оттого вдвоем им было комфортно.       Темнело. Чем выше поднимался месяц, тем тяжелее становилось дыхание старшего. Наконец он подскочил и взял руку Пака в свою.       -Я вижу в тебе нечто особенное, некий потенциал. А потому я хотел бы открыть тебе тайну, которую я выдерживал годами. Можешь ли ты дать мне слово каждый день приходить на этот холм?       Данное откровение ни в коем случае нельзя было назвать безумием по многим причинам. Одна из них - крепкое доверие, успевшее вырасти за пару часов бесед и стать теплой связью. И Чимин дал обещание. В этой тайне и новом знакомом надежды его, от молодости полные вдохновения, угадывали начало той новой жизни, образа которой Пак не знал и которую, однако, искал.       Одно только дело - ему негде было жить. И Юнги, обхватив его плечи, повернул младшего в сторону и указал на пару огней в километре от холма:       -В том доме тебя с радостью примут люди. На твою удачу, все они наши земляки. Им не нужно платы - только не тревожь их и пораньше ложись спать. Понял? И еще. Ночью на улицу не выходи - в этих местах полно диких зверей.       Мин проводил Чимина до подножия холма. Далее его нога не ступила.