Поприще

Моя обнажённая шея умоляет об удушении Уже задыхаюсь от гордости, так что бессмысленно из-за этого плакать.

Все мы ждём взаимности, хоть и не знаем, как поступят с нами другие. Так вот Чонгук не ждал, он был полностью уверен в своих действиях и точно знал, чем ему отплатят взамен, что ему будет возмездием: кнут или пряник. — Чонгуки, тебе нравятся щенки? — Конечно, — весело отвечал мальчик. — Хорошо, Гукки, тогда прямо сейчас пойдём и купим тебе одного, — мать гладила Чонгука по голове и нежно улыбалась. По пути в зоомагазин они купили мороженое, мама просила есть быстро, но осторожно, чтобы не простудить горло. С новым жильцом в доме стало больше хлопот, но маленький Гукки неплохо справлялся, он обучал питомца разным командам, кормил, часто бегал с ним играть во дворе, а после каждой прогулки мыл грязные лапы, чтобы на полу и мебели не было следов… Добрые воспоминания обходились ненавистью и заставляли проклинать все вокруг.

***

— Знаешь, Ласти, в детстве мне нравились собаки. Они казались мне забавными, милыми существами, но потом… — Чонгук медленно подходит к Тэхену, протягивая руку к его голове. Он гладит его, против роста волос, как собаку, зная, что ей это не понравится. — Отпусти… — Но потом… — будто не замечая, продолжил Чон, — потом моего дружка не стало. Знаешь, из-за кого? Из-за папаши, — парень саркастически улыбнулся. Гримаса, следом за которой в фильмах следует нож в живот или кулак, рисующий синяки на теле, плевок в лицо, что угодно, но не что-то хорошее. По этому действию было ясно его отношение к отцу. Будто враг всей жизни, человек, которого он не силился назвать человеком. — Ему он не понравился. Так резко его разлюбил, в один гребанный день, кажется, в тот самый, не стало той… — он снова сплюнул. На этот раз плевок почти попал на ноги Тэ, — ж-женщины, мамаши моей. Не уйди она так рано, ничего бы не произошло. Аащщщ-щит, сколько же мне тогда было? Чонгук отошёл от Тэхена, подхватывая руками небольшой нож, блеснувший в темноте лезвием, и снова подошёл, нежно покручивая предмет пальцами. — Один, — надменно подняв подбородок сказал Чон, — ммм, я помню, как родился… Или это был сон? — провёл ножом по плечу Кима. Тот сжал челюсти до боли в висках. — Два, три, четыре… — Чонгук продолжал создавать раны на напрягшейся руке. — Восемь, наверное… Этой кожи хочется касаться. Ты не возражаешь? Пх, шутка, ты не можешь возражать. Ровно две секунды ушло на пустое молчание, прежде чем Тэхен неожиданно для себя апатично и четко ответил: — Не возражаю. У тирана поднялись брови и расширились глаза. Ч-что… что он только что сказал? Могло ли быть так, что в помутненном мозгу заклинила важная деталь, из-за которой Чону кажется невозможное? — Мне сейчас послышалось, или псы снова заговорили? — даже если вызванные эмоции были слишком отчетливы, он не может так просто показать свое состояние. Да, он удивлен, да, он не верит своим ушам, но абсолютно так же, как он не верит своим мыслям, не настолько он нормальный, чтобы верить самому себе. — Трогай. — Зачем ты мне это говоришь? Ты же знаешь, что мне не обязательно знать твое мнение. — Я знаю. С истерзанного тела стекала кровь, местами уже запекшаяся и почерневшая она отшелушивалась и незаметно падала на пол. — Мне нравится видеть, как ты принимаешь свое положение. Это, может быть, даже… немного заводит. Ты ведь еще не забыл о своем друге? И ты ведь знаешь, что я люблю смотреть на что-то новое? Вы вдвоем будете для меня нечто новым. — Что ты хочешь? — Тэхен насторожился. — Ну как можно быть таким идиотом? Я хочу смотреть на вас, пока вы будете делать вполне обычные для вас вещи, голубки мои. Тэхен повернул голову, ища в темноте Чимина. Он не станет объяснять, что они с Чимином, как близкие друзья, но не более. — Я развяжу тебя и дам волю твоей фантазии, согласен? Чонгук подошел к мученику, протягивая к нему руки, коими только что создавал боль и страдания, чтобы якобы дать свободу. — Теперь иди к нему, смелее, чувствуй себя как дома, — но Чонгуку это слово ничего хорошего не сулило, — можете быть громкими. Тэхен, сильно шатаясь на исполосанных ногах, медленно приближался к спящему. Когда он наконец смог увидеть спокойное лицо друга, не решился подойти ближе ни на сантиметр, лишь раскачиваясь и глубоко дыша, стараясь не делать этого слишком громко. Что именно Чонгуку нужно: чтобы Тэ сделал с Чимином то же, что и сам гетман этой ночи, или он желает зрелища «счастливой жизни» двух друзей, чтобы насмехаться над этим? — Я не могу… — Не можешь? Разрешил мне трогать свое тело, а тут… боишься выебать своего дружка? В чем проблема? — Я… я не знаю… я не могу… Чонгук встал, с того самого стула, на котором недавно извивался и корчился от боли Тэ, и в темноте вновь послышался звук ударяющейся об пол подошвы. — Смотри, как все просто, — Чонгук чуть сжал плечи Кима, — неужели ты никогда ему не делал так? Никогда не хотел его? Ты трогал его там, где боишься, что я буду трогать тебя, и вздрагиваешь? — он, похожий на змея-искусителя, шептал на ухо. Этот шепот имел свой вкус и цвет. Горький и темный, как шоколад, который Тэхен не любил никогда, но вместе с этим — тихий и дрожащий, как у ребенка, которым и сам Тэ был когда-то… Он был таким наивным, когда верил в лучшую жизнь. Посмотрите на него сейчас: жалкий, способный только дрожать или восторгаться под натиском сильных рук. Позор. — Ты ведь можешь сделать ему так? — Чонгук одной рукой сжал запястья Тэхена, а другой спускался вниз, задевая и расцарапывая раны, вызывая сжатое шипение. Насколько еще можно опуститься? Насколько еще можно быть жалким? А Чонгук все также трогал, соблазнял, продолжал шептать между строк гипнотизирующее «Ласт… Ласт…». — Тебе больно, псина? Мне следует быть нежнее? Тэхен слышал каждую ноту во фразах Чонгука, в них не было сожаления, в них было издевательство. Тэхен заплакал, слезы щекотали ему губы и подбородок, а после падали на руки Чонгука, который прекрасно ощущал это. Тэхен боялся вытирать капли, боялся шевелиться, он стоял, как статуя, способная лишь плакать и чувствовать боль. — Мне не больно, — соврал Тэ. — Значит, приятно? — в ответ лишь молчание, — Ласти, не ври мне. Очень нехорошо, что тебе не больно, ведь я добиваюсь именно этого. Не стоит строить из себя сильного. После этих слов Тэхен начал тихо всхлипывать, предательская сбивчивость в легких подступала все ближе с каждой секундой. Еще немного, и Тэ взорвется, жалея себя. Себя, а не кого-то еще… — Черт, Тэхен, заткнись, — серьезным, но, к удивлению, не приказным тоном сказал Чон, забывая о кличке, — Я ненавижу, когда кто-то ноет. — Ты сам доводишь до этого, — Тэхен наконец не выдержал и сдался самому себе, перестав верить в силы, которых просто не было. — Что? — Чонгук был поражен этой дерзостью, и осознай он смысл сказанного сразу, то Тэхену пришел бы конец, но тот больше не смог скрывать свои мысли и эмоции, плача сдавая себя перед тем, перед кем было совсем не нужно. — Да, мне больно, мне очень больно, я хочу уйти отсюда. Я бы уже даже согласился оставить тут Чимина. Я просто не хочу здесь находиться, я хочу, чтоб ты исчез. — Ты сука, Тэхен. Шлюховатая сука. Неужели тебе не стыдно? Тэхен в конец разрыдался, отчего Чон отпрянул от его тела, вглядываясь в трясущуюся спину. — Потерпеть до утра? Этого ты хочешь? Ты же знаешь, что из нас троих отсюда выйдешь только ты, если я не буду тебе подчиняться. Почему я вынужден ставить на кон своего друга из-за своей, черт возьми, вины. — Меня бесит, что ты называешь его своим другом. Меня бесит этот мудак. А давай теперь узнаем, что бывает с теми, кто меня бесит? — Чон, задевая боком Тэ, отчего тот чуть не обрушился на пол, обошел его и тяжелым шагом двинулся прямо к Паку. Тэхен поднял глаза. Слезы в них высохли мгновенно, стоило только Чонгуку начать трогать шею Чимина. Он сжал ее, и сквозь сон Пак начал дергаться в попытках схватить чужие руки своими, с каждой секундой все более жадно пытаясь вдыхать кислород. Чимин очнулся, когда его лицо уже начало покрываться синими и белыми пятнами, тогда Чонгук отпустил его. Пак залился громким кашлем вперемешку с диким хрипом. — Т… Тэ? — продолжая брыхаться, удивился Чимин. За спиной послышался голос: — Он самый, Чимини. Я очень рад, что вы оба тут. — Тэхен, в чем дело? — Пак, привязанный к стулу, еще испуганней уставился на Тэ, а тот молчал, неровно дыша и постоянно вздрагивая. «Тэхен, в чем дело? В чем дело… Что происходит… Усни снова, Чимин… Ты не должен ничего увидеть… ничего не должен услышать… Усни…» Тэхен сходил с ума, медленно и ровно…