Поприще

Чонгук вообще-то не верит в Бога, но сегодня он, в очередной раз поднимая глаза к небу, чуть ли не вслух задавал Всевышнему вопрос: «Боже, а ты знал, что ты долбоеб?» Возможно, его за такие вопросы уже давно должна была сбить машина с самим Всевышним Владыкой за рулем, но почему-то этого не происходило. Небо оставляло его живым, давая время осознать свои ошибки. Чонгук — псих… и больше никто не сможет вернуть его в реальный мир… Все мы знаем, что все наши поступки идут из воспитания, и все мы искренне и уверенно виним во всех своих проблемах родителей: недоглядели, недовоспитывали…, а разве Чонгук — исключение?

***

Жизнь много раз играла с маленьким человеком, как котенок играет с тем, что ему дают, и что способно заинтересовать его. Мать Чон Чонгука давно умерла. Несчастный случай, как заявила полиция. Всё до противного банально: водитель не справился с управлением, и матери для маленького Чонгука не стало. Простое ДТП, которое перечеркнуло абсолютно всё. После этого отец запил. Он слишком любил свою жену и надеялся, что сможет утопить свою боль в спиртном, но порой сломленные люди слишком слабы для того, чтобы осознать, что ничего не вернуть, а где-то в соседней комнате сидит ребенок, который требует не меньше внимания, чем алкоголь в недалеко стоящем от дома магазине. Но бухать важнее, давайте бухать? А? Давайте! Спустя год, его шизонутый папаша брал в руки все, что попадалось под руку, и бил Чона. Просто так, без причины… Хотя нет. Воспалённое сознание искало того виновника, на ком можно было бы выместить всю злость за произошедшее, и такой человек нашёлся — собственный же сын. Он тоже сыграл роль в жизни погибшей. Изо дня в день в пьяном угаре отец выплёскивал ненависть на мальчика лишь за то, что в тот день его мать пошла в город, чтобы купить Чонгуку вещей. За то, что не реши она идти не как обычно — по длинному пути, а по короткой дороге, дабы быстрее дойти до семьи, то ничего бы не произошло. Тупая сказка с тупым концом. Чонгук никогда не любил такие истории, но кого это ебёт? Всё как по сценарию. Лишь с небольшой разницей в том, что хэппи энд не предусмотрен. А Чонгук привыкал к тому, что людей можно и нужно бить, но не понимал, за что. Он чувствовал себя слабым по отношению к отцу, но единственным его желанием было выбраться из дома и не видеть перед собой этого тирана. Жизнь дала ему такой шанс. Ночью было тихо, проложенный маршрут исполнялся так же быстро, как и был придуман подростком. Чонгуку шестнадцать, а в ранее красивых добрых глазах плещутся все оттенки садизма одновременно. Тут и радость, и ненависть, и боль, и волнение, и желание сделать все как можно скорее. Вся эта канитель сплелась в один безумный хоровод и волокла его за ноги, заставляла двигаться дальше, к спящему, ничего не подозревающему телу, что мирно лежит на мягкой кровати. Чонгук уже знал, как поступит. Он постучал в дверь, но ответа не последовало. Он постучал еще раз, и снова все тихо. Когда Чонгук третий раз тихо выстучал содранными костяшками пальцев ритм какой-то песни, то он, наконец, с тихим скрипом открыл дверь и увидел отца. Тот лежал, негромко храпя и изредка пьяно мотая головой. По стене прошлось лезвие, вычерчивая там неровную линию от начала и до самого конца комнаты. — Папа, я стучался, но ты не отозвался. Мальчик, с искрами восторга в глазах, говорил это. Он с самого начала знал, что отца невозможно разбудить, когда он, напившись, валится на кровать. Чон медленно приставил нож остриём к шее, и спустя несколько секунд оно уже входило под кожу. В мягкую, словно кусок подтаявшего масла плоть. Отец проснулся на мгновение, а после снова провалился в сон, но на сей раз уже вечный. — Папочка, доброй ночи. Я не стану скучать по тебе, ты можешь не волноваться. Чон ненавидел отца после смерти матери за его поведение, искренне ненавидел, проклинал всем сердцем, всем своим существом. Сейчас он отыгрывался на нем же, вырезая мелкими буквами на ранее родном человеке слова. То аккуратно ведя ножом, то в порыве вдавливая лезвие в тело до деревянной ручки. Слова появлялись, словно граффити на стене, начерченные умелыми руками, а улыбка становилась все сумасшедшее и веселее от сей картины. «Пап, почему ты не любишь меня?», «Пап, почему так сильно?», «Папа, ты не чувствовал?» «А мне было больно…» Фразы украшали все новые участки тела. Когда Чонгук совсем слетел с катушек, он открыл отцу глаза, посмотрел на глазные яблоки, и в голову пришла нетрезвая мысль: «А ведь будет красиво…» Чон встал с кровати, запачканной чужой кровью, и подошел к тумбочке. Взяв оттуда иголку с черной ниткой, он вернулся обратно, пытаясь повторить ту же позу, в которой находился ранее. Он вновь открыл глаза «спящему» мужчине, и много раз аккуратно воткнул туда иголку. Вывелась новая мысль: «Они были непохожи на мои!» Такая же глупая причина, как и те, что кружились в голове пьяного отца во время избиения растущего сынишки. после он зашил отцу веки и рассмеялся, вглядываясь в небо сквозь белый потолок. «Как же все честно, все справедливо. Интересно, ты гордишься мной? А мама бы, наверное, не расстроилась, она ведь выбирала для себя лучшего мужа…» Из глаз потекли слезы, смешиваясь с неопознанными эмоциями. Не радость, не боль, не страх. Равнодушие, чувство удовлетворенности, при котором хотелось раздирать на себе кожу. В сердце пробивался голос, и он странно звучал, он был строгим и холодным, наверное, так звучит голос разъяренного Бога: «Ты доволен? А что теперь?» А что теперь? Чон любил отца… или это было всего лишь сочувствие? Чонгук встал с кровати и на мгновение задержался над бездыханным лицом, затем легко поцеловал отца в разодранные и поперек разрезанные детскими руками губы. Чонгук — псих… и больше никто не сможет вернуть его в реальный мир…

***

Дом давно сгорел, залитый бензином из гаража. От тела отца пламя распространилось по всей кровати, а после оно переходило на пол, грея мальчику затуманенный разум и тело, но после он вышел из дома, взяв с собой некоторые вещи, которые были в его понимании самими необходимыми, и пожелал отцу сладких снов.