Чудо

      Как только сцену покинул последний работник проекта, она замерла, встречая своей энергией. Не скажу, что сплошь положительной, скорее манящей и предупреждающей.       Практически весь свет был потушен, отчего тёмная ткань стала глубоким чёрным бархатом. Руки застыли памятниками, ринг бетонной оградой, сковавшей и сжимающей в объятья. А вот какие? Пропало ощущение лёгкости декораций. Кресла каменными изваяниями застыли в чёрной глади пола.       Без зрителей зал стал больше в пару раз, а сцена, даже не находясь на ней, приковывала, тянула и отталкивала от себя. Будто та энергия, что она впитала в себя, была живой и непостоянной.       Я села в Димино кресло, которое чуть качнулось, словно пытаясь отстраниться от чужака. Закрыла глаза и… по глазам, будто ударил свет, в уши ворвались крики и не стихающие тут пару часов назад аплодисменты. Но стоило открыть глаза, как сцена встретила гробовым молчанием и холодом…       Пустота и одиночество настолько остро почувствовались в сердце, что захотелось убежать отсюда. Но это же чувство грусти притягивало, словно обещая после все те софиты, сжигающие глаза, крики, закладывающие уши, адреналин, бьющий по сердцу.       Эта магия, настолько разносторонняя, но с уверенным ощущением, будто ты один во всём мире, что ты даже меньше, чем часть себя – видимо и есть та самая плата за мечту.

- Мы с тобой мечтатели, мы такие разные, Просто не похожи на других. Мы с тобой мечтатели, мы с тобою счастливы, Разделяя небо на двоих…

      Я открыла глаза, наблюдая, как Дима выходит из коридора, из которого час назад выбегали дети, и встаёт на «их» сцену. С каждым шагом к сердцу сцены голос становился сильнее, акустика зала резонировала и увеличивала мощь голоса, глаза загорались, а тело впитывало витающую в воздухе энергию. Только вот софиты не загорались, музыка не заполняла студию, а с трибун не светились сотни завороженных глаз, не взрывались аплодисментами зрители…       И это чувство одиночества сцены накрыло настолько сильно, что я сама не поняла, почему и как из глаз потекли слёзы. Без всхлипов и дрожи, сшибающих дыхание, просто… солёные дорожки скользили по щекам, а Дима пел, подходя ближе:

- Помнишь, как всё это было? Мы ветрами в небе плыли вдаль, почти как облака. Падали и вновь взлетали, просто песни сочиняли мы Не на год, а на века. Через пальцы дни пропускали мы И живой водою наполняли мир.

      Я попыталась вытереть улики, но новая дорожка покатилась с удвоенной силой.       - Эй, ты чего? – Дима прервал песню, садясь на корточки перед креслом.       - Я… - я растеряно посмотрела на Диму и попыталась объяснить всё то, что почувствовала только что. Видимо, получилось очень хорошо, раз заблестели глаза и у простого или не очень слушателя.       - С творческим крещением, - Дима обнял меня, целуя в макушку. – Все через это проходят, эти эмоции. Но каждый по-разному и по-своему, и выводы тоже не похожие на других делает…       - А какие выводы сделал ты?       - Что надо жить, отдавая ту энергию положительную, что дарят нам люди, пытаться обмениваться ею. А негатив… его везде слишком много, надо стараться сделать мир светлее и лучше.       - А что на счёт жизни для себя?       - Для меня сцена – это и есть жизнь. Юрий Шмильевич очень точно указал на расстановку приоритетов. Раньше я был с ним согласен, последние полгода не то что б сомневаюсь, просто, вырос, наверное, и уже пару раз переподумал…