Так просто

Полы куртки хлопали по бокам, левый карман перевешивал, стягивая набок ворот. Такасуги пробирался между рядами автобусов, морщась от запаха бензина, крепкого чая и кофе, какой-то дешевой жирной еды. Гомон пассажиров и звуки магистрали скорее отвлекали, чем задавали направление. Он попробовал было пойти на них, но упёрся в тот же белый автобус с облезшим голубым узором, на котором приехал почти час назад. – Что, парень, заблудился? – сочувственно спросил водитель. Он, затянув потуже тонкий клетчатый шарф, курил, прислонившись к дверце спиной. Такасуги в ответ буркнул что-то неразличимое. – Да тут все теряются, – продолжил водитель, не обращая на него никакого внимания. – Но ты попробуй пройти между вон теми рядами, вроде должен будешь упереться в старый корпус, если там никто дорогу не перегородил. По голосу угадывалась улыбка, одновременно невесёлая и неприятно похабная. Такасуги кивнул, развернувшись в нужную сторону, и не стал переспрашивать. – Только не удивляйся ничему, – крикнул тот зачем-то, потом громко и надсадно закашлялся. Между рядами шла разметка, странно поблёкшая по сравнению с тёмным от дождя мокрым асфальтом. Такасуги несколько раз сбивался – там, где полосы были начисто стёрты, – но через десять минут наконец увидел опоясанное дорожкой светлое здание. На краю дорожки, как маяк или ориентир, стоял фонарь, и часто-часто мигал, заливая улицу всплесками яркого жёлтого цвета. В паре шагов от него, за припаркованными легковыми машинами, раздался взрыв хохота, следом хлопнула дверца. Чей-то голос – женский, чуть охрипший не то от сигарет, не то от ночной прохлады, заорал: – Ну и вали, – вслед взвизгнувшим шинам. – Жадная сука. Такасуги поморщился. Ему бы найти электронный указатель или стоянку такси, а он вместо этого застрял на проклятой парковке в богом забытом месте, посреди дряхлых автобусов и покрытых ржавчиной тачек. Можно было бы спросить, но ничего хорошего от женщины, неразличимой в мигающем свете, он почему-то не ждал. – Эй, – вдруг услышал он. – А ты ещё кто? Он с удивлением уставился на стену здания, оказавшуюся внезапно совсем близко. Он не был уверен, что это – оптическая иллюзия или сказывающаяся усталость. На плечо вдруг легла рука, и ему пришлось обернуться. – Ты кто? – повторила она. Взгляд её шарил по нему, оценивая, и совершенно того не скрывая. – Малолетки пасутся на другом углу, а это моё место, так что шёл бы отсюда. Или, – тон её внезапно стал глумливым и сладким, – ты потерялся и ищешь мамочку? Такасуги резко отдёрнул руку, на мгновение ослепнув от прострелившей рёбра боли. Потом ухмыльнулся. – Мамочку я уже нашёл, – заметил он, демонстративно осматривая её с обутых в туфли на запредельно высоких каблуках ног до головы с непослушными, торчащими в разные стороны волосами. – Тебе на сколько за тридцать – под сорок? Извини, ископаемыми не интересуюсь. Она хмыкнула, затем шагнула ближе, нависая на ним на своей невероятной обуви. – За тридцать? – переспросила шёлково и угрожающе. – Мальчик, а хочешь в лоб? – А потом окажется, что я тебе за это должен? – насмешливо начал он, но осёкся, заметив как переменился её взгляд. Она склонилась ниже, обдавая запахом фруктовой жвачки, и вкрадчиво произнесла: – Может, дело в том, что ты просто хочешь? В этом было такое неприкрытое желание, такое обещание дать и исполнить все самые смелые фантазии, что Такасуги на секунду замешкался. Впрочем, отвечать не пришлось – она, вдоволь насладившись выражением его лица, резко отклонилась назад и оглушительно расхохоталась. – О, не могу, – всхлипывала она, на ощупь добираясь до фонарного столба, и обнимая его обеими руками. – И впрямь поверил! Такасуги смотрел на неё, раздосадованный, и не знал, что делать. Будь она парнем, он бы конечно ей врезал, но парнем она не была. – Нет, ты всё-таки ищешь мамочку, – заметила она, немного успокоившись. От выступивших слёз тушь её размазалась в углах глаз, на тыльной стороне ладони, которой она тщетно пыталась прикрыть рот, остался нечёткий след от помады. – Да заткнись ты, – огрызнулся Такасуги, отворачиваясь. – Скажи лучше, как отсюда выйти. – Смотря куда ты хочешь попасть, – усмехнулась она, отцепляясь наконец от столба. – Чтобы пройти в страну розовых пони, нужно было заходить с другой стороны. “Она невыносима”, – понял он отчётливо. Ему захотелось сказать ей что-то напоследок, как-то уязвить, но слова никак не шли на ум. Шагов через десять он сообразил. – Я бы не дал тебе ни йены, – бросил он через плечо. – Да тебе и не предлагают, – ответила она мрачно. Он успел насладиться хмурым выражением на её лице, прежде, чем вместо асфальта его нога поймала пустоту. – Блядь, – пробормотал он, пытаясь вдохнуть, но выходило с трудом. Через шум в ушах донеслось приглушённое “Эй, ты в порядке?” и следом “Проклятые каблуки”, а потом чьи-то руки схватили его за предплечье и аккуратно потянули вверх. – Блядь, – повторил он, как только смог снова нормально дышать. Стена, к которой она прислонила его, была мокрой от дождя, но зато земля наконец перестала качаться. Вид у неё, между тем, был встревоженный. – Ты плохо выглядишь, – сообщила она. – Тебя кто-то встречает? – А что, не заметно? – едко переспросил Такасуги, не удержавшись, и тут же снова прижал ладонь к прострелившим болью рёбрам. К запястью притронулись холодные костяшки. Он опустил взгляд. – О, – только и сказала она, невесомо обводя синяки, выглядывающие из-под задравшегося рукава. Их было много и они наслаивались друг на друга, но не различить в них отпечатки пальцев было нельзя. Она вздохнула, постучала длинным ногтем по подбородку, обдумывая что-то. Потом вздохнула снова. – В таком состоянии ты никуда не дойдёшь, – она помолчала. – Куда бы ты не собирался идти. – Дельное замечание, – нехотя согласился он. – Поэтому, – продолжила она, игнорируя его реплику, – ты можешь переночевать у меня. – Здесь я должен рассмеяться или повиснуть у тебя на шее? – Смотрю, тебе уже лучше, – кисло ответила она. – Думай быстрее, мальчик, ты и так не самая лучшая компания, а я не соцслужба, чтобы предлагать помощь дважды. Такасуги взглянул на неё с иронией и рискнул отлепиться от стены. – Спасибо, – бросил он, удостоверившись, что снова может дышать и идти. – Я доберусь и без твоей помощи. – До ближайшей ямы или помойки? – спросила она, хватая его за локоть. Оборачиваться снова было бессмысленно – да и не хотел Такасуги видеть её лицо, размалёванное боевым окрасом – поэтому он зачем-то бросил взгляд вниз. Чтобы понять, что чуть не наступил в очередную выбоину в асфальте. – Не дури, – сказала она устало. А потом подначивающе добавила: – Я даже выдам тебе одеялко. Наверное, она хотела добавить что-то вроде “как раз по возрасту”, но он, молча вырвав локоть, просто медленно пошёл вперёд, огибая все места, о которые мог бы споткнуться. Её взгляд жёг спину, сбивая и без того плохую концентрацию. Оклик догнал, когда Такасуги пытался обойти яму по кромке у самой стены, отирая ту рукавом. – Эй, если ты ищешь остановку, она всё-таки в другой стороне. – А раньше ты сказать не могла? – выдохнул он зло. Мало того, что парой фраз она умудрялась делать из него идиота, так ещё и издевалась. Раздался смешок. – А что, должна была? Такасуги развернулся, покачнувшись от резкого движения. – Тогда зачем сказала сейчас? – Может, – начала она, медленно подходя ближе, – мне просто стало тебя жалко. Может, я из тех людей, которые подбирают котят с помоек или птичек с перебитыми крыльями. Или там покупают рыб и выпускают их обратно в реку. Хотя нет, такого я никогда не делала. А ты делал? – Я похож на идиота? – переспросил он изумлённо. “Такая странная, она такая странная”, – пронеслось у него в голове. Фонарь за её спиной всё ещё моргал, как ненормальный, из-за чего казалось, будто она двигается рывками, скользя по воздуху и пропуская шаги. – Хочешь честно? – уточнила она с ухмылкой. – Очень. Она была уже так близко, что он чувствовал смесь сладких запахов – всё та же фруктовая жвачка, тяжёлые конфетные духи. Он встал ровнее, уже собираясь сказать, на кого, по его мнению, похожа она, но тут свет погас, чтобы так и не включиться через секунду. – Блядь, – сказала она, а следом Такасуги увидел, как что-то большое и тёмное, темнее, чем ночь вокруг, быстро приближается к нему, и рефлекторно выставил вперёд руки. – Проклятые каблуки! – Ты как? – спросил он на автомате, принимая на себя её вес. – Кажется, подвернула ногу, – пожаловалась она. Он помог ей встать так же, как он сам всего пару минут назад – прислонившись спиной к влажной стене – не прекращая поддерживать под локоть. “Почти моего роста”, – понял он, когда она с сопением выдохнула где-то у его щеки. Снятые туфли она подхватила за задники и раскачивала ими вперёд-назад, мерно стукая его по колену. – Холодно, – заметила она грустно. – И мокро. Пошли отсюда скорее, а? Ей невозможно было противоречить. Она потащила его вперёд быстрее, чем он смог что-то сказать, и, в отличие от него, хорошо знала эти места и ориентировалась в них в темноте. – Ты же подвернула ногу, – заметил он, когда они завернули в какую-то неприметную дверь, и она, так и не отпустив его, припустила вверх по лестнице. Ему оставалось только успевать за ней, чтобы не рухнуть и не пересчитать носом ступеньки. Хватало того, что рёбра ныли вслед каждому движению, а промокший рукав холодил руку. – Колготки мне жалко больше, чем ноги, – отрезала она таким голосом, как будто он не понимал очевидных вещей. Такасуги почувствовал, что у него вот-вот закружится голова, и это не имело ничего общего со всеми его ушибами. Впрочем, предчувствие головокружения не мешало ему оглядываться по сторонам. Здание было полукруглым и с лестницей по центру, отчего казалось, будто они не поднимаются наверх, а ходят по кругу. На поручнях оплывали свечей – где почти целые, а где огарки – и в неверных отблесках виднелись фигуры и тени живущих на этажах людей. – Эй, Гинко, это что, новый клиент? – окликнули вдруг. Со всех сторон раздались смешки, за ними последовал вялый шорох, будто народ выползал посмотреть на шоу из-под своих никогда не стиранных одеял или кривых домиков из коробок. – Ты что, снизила возрастную планку? – Молодец, девочка. Научи его быть мужчиной! Такасуги приветливо оскалился прямо в чью-то выглянувшую из-за парапета любопытную рожу и свистящим шёпотом спросил у Гинко: – Далеко нам ещё? – На самый верх, – голос у неё был такой, словно она одновременно сдерживала желание расхохотаться и на кого-нибудь заорать. – Ты мне за это заплатишь, – пробормотал он едва слышно. Она обернулась и с издёвкой улыбнулась ему через плечо. Она жила на самом последнем этаже; невыразительные шершавые стены были изрисованы граффити, из грязных крохотных окон под потолком пробивался блёклый свет. – Вон там я сплю, – шепнула она, притормозив, и отпустив наконец его руку. Он фыркнул. – Я бы и так догадался, – уверил он. Кому ещё тут могло принадлежать яркое голубое одеяло с хэлло китти. Из ближайшего к ним спальника высунулась рука, а потом взъерошенная голова с закрывающей лицо чёлкой. – А, это ты, – пробормотал человек и залез обратно. – Понятия не имею, кто это, – доверительно шепнула она Такасуги, останавливаясь у своей постели. – Ну-ка, подержи. В лицо ему полетела рубашка, следом какой-то свитер. Через пару минут увлечённого разбора завалов она с жутким шорохом потащила на себя стоящий у стены матрас. – Гинко! – простонал кто-то с противоположной стороны лестницы. Гинко, пытавшаяся в полумраке определить, какая из сторон матраса была менее пыльной, не обратила на это никакого внимания. – Тебя и правда так зовут? – не выдержав спросил Такасуги. – А что такое? – поинтересовалась она, с сосредоточенным сопением рассматривая ладонь. – Блин, нифига не пойму. А, сойдёт. Матрас рухнул на пол, послышался глухой мат и возня, скрипнула молния спальника. Гинко ногой толкнула матрас ближе к стене и отряхнула руки. “Дурацкое имя”, – хотелось сказать ему, но тут она обернулась и вдруг, поморщившись, припала на повреждённую ногу. – Держи, – буркнул он вместо этого, впихивая ей обратно неряшливые комья шмоток. Было странно, но ничем дурных от них не пахло – всё те же сладкие химические отдушки фруктов и леденцов. Так же пахла она. Такасуги покрутил головой, разминая шею. Гинко, распихав куда-то своё барахло, достала пару пледов и видавшую виды плоскую подушку. – На одном будешь спать, другим укрываться, – пояснила она. – И не вздумай залезть в ботинках, иначе один из них окажется у тебя в заднице. – А что не сразу оба? – огрызнулся он, расстилая плед и бросая подушку на край. Она хохотнула, а потом сделанным недоверием спросила: – А что, поместятся? Такасуги молча стянул ботинки о задники, бросил куртку к самой стене и осторожно сел на матрас. – Болит? – вздохнула она уже серьёзно. – Дотерпишь до утра? – Что изменится утром? Она почесала в затылке, ещё больше растрёпывая волосы. – Есть у нас тут кое-кто вроде костоправа. Вылечить не вылечит, но хотя бы перевяжет. Но ночью его трогать гиблое дело. Голос её звучал всё невнятнее, но она ни на секунду не прекращала болтать. Уловить смысл было почти невозможно – глаза слипались, на плечи наваливалась усталость – поэтому он не сразу понял, что во всём этом показалось ему неправильным. Пальцы Гинко выталкивали пуговицы из петель рубашки – выцветшая розовая ткань в крупный горошек шла фалдами, в неверном свете выглядя как картинка про бесконечный изменчивый космос. Между расползающимися полами проглядывала бледная кожа. – Нитка торчит, – расслышал Такасуги сквозь гул крови в ушах. Гинко сняла рубашку и подошла поближе к свече, разглядывая шов. Казалось, её ничего не смущало – ни то, как неотрывно он смотрел, ни то, что сама она стояла в одном видавшем виды розовом лифчике. Окончательно разочаровавшись, она смяла рубашку и комом запустила в угол, а потом потянулась к пуговице на юбке. Больше всего на свете ему захотелось побиться головой об стену. “Это всё стресс”, – уговаривал он себя, сосредотачиваясь на потёках воска на поручне, но взгляд упорно съезжал в одну и ту же точку. – “Ей хорошо если под, а не за тридцать, она даже некрасива, она даже мне не нравится”. Звучало как самообман, и бездарный. Перед глазами проплывали насильно выдернутые картинки из прошлого: порно на широком экране телефона, журналы, запрятанные под скамейкой в школьной раздевалке, прижавшаяся к плечу тёплая грудь девчонки с его потока и резкий запах коктейля из её рта. Самого быстрого перепиха он не запомнил – лишь то, как мешался задранный до пояса низ платья, спадали с плеч его бретели и больно бил под колено её каблук. Как назло, ничего из этого не помогало. Тогда он попытался вынуть из памяти вечно снулое лицо завуча, каждый день отчитывавшего его за что-то, широкие ухмылки его ублюдочных кузенов, молча плачущую мать, так и не попытавшуюся сказать ни слова. Грубые мозоли и ухоженные ногти руках отца. – А ты меня даже не слушаешь! – укорила Гинко, бесцеремонно выдёргивая его обратно в реальность. Когда он снова посмотрел на неё, она трясла рукой с зажатой в ней юбкой и кажется даже покраснела от возмущения. Такасуги мельком задумался, сколько секунд выдержит, прежде чем взглянет на что-то, кроме злосчастной юбки, но тут свеча, потревоженная их движением, резко погасла. Вслед за ней так же резко замолчала Гинко, словно кто-то нашёл, как выключить звук. – Кажется, – с досадой бросила она, – ты приносишь мне одну неудачу. Полумрак вокруг них стал почти абсолютным. Его не разбавляли ни далёкие точки чужих свечей, ни лунный свет, с трудом пробивавшийся через грязное стекло под потолком. Наконец-то он не мог рассмотреть почти ничего, кроме коротких вспышек – руки, ключицы, голого, избавленного от тёмных колготок бедра. Он думал, в темноте станет легче, но на деле видеть так – лишь урывками, намёками на полное обнажение, было так же невыносимо, как видеть всю картину целиком. – Ты же ещё не спишь, – раздалось совсем близко. – Тебе там что, совсем плохо? Он предугадал движение, но так и не заставил себя отодвинуться. Ладонь, которая бесцеремонно опустилась ему на лоб, оказалась тёплой и самую малость шершавой. – Температуры нет, – пробормотала Гинко. Потом чуть громче добавила, вставая: – И вроде не сдох. Так что ложись-ка ты спать, герой. Он хотел возразить – он правда хотел, он даже разлепил для этого губы – но пальцы сами потянулись к пледу, натягивая его на плечи. Последним, что он успел рассмотреть, прежде чем голова его встретилась с подушкой, было зрелище того, как Гинко заводит за спину руки, собираясь расстёгивать лифчик. А потом его наконец сморил сон.