Так просто

Утро встретило его прямым в челюсть; в лицо летел кулак, но Такасуги точно помнил, что тот должен был ударить по рёбрам. Сон рассыпался раньше, чем он успел увидеть конец. Такасуги открыл глаза. Челюсть всё-таки ныла – ночь на почти плоской, полной комьев подушке не пошла ей на пользу, гудели поджатые ноги – выданный матрас оказался слишком коротким для него, подходящим скорее ребёнку. Мысль о возможном ребёнке – недоверчивая – мелькнула и пропала, сметённая резким отрицанием. Лишь где-то после Такасуги вспомнил, что ему всё равно. Он привстал на локтях: боль в рёбрах, к которой он вчера успел притерпеться, сегодня казалась освежающе-новой и куда более раздражающей. В окнах виднелось блёклое позднее утро – по стенам гуляли мутные пятна света, впрочем, не слишком яркие. “Скорее всего, на улице облачно”, – отметил он бездумно. Наконец он сел – просто потому, что лежать стало слишком скучно. Такасуги хорошо помнил, что других причин у него нет. Спешить ему было некуда, нигде, кроме разве что одного дома, его не ждали – но то ожидание не было ни внезапным, ни срочным. Такасуги попытался осмотреться, но не увидел ничего нового – всё те же стены оттенка грязи, заляпанные воском перила, чьи-то лежанки вдоль стен. Нелепые надписи, отколовшиеся куски краски, трещины на закопчённом потолке. С постели Гинко раздалось негромкое сонное бормотание, и Такасуги – впервые за утро – перевёл взгляд на неё. И тут же об этом пожалел. Она лежала, разметавшись по матрасу и закинув ногу на перекрученное одеяло – так, что он мог рассмотреть гладкие икры, лопатки над топом пижамы, волосы, которые вопреки его уверенности, оказались не желтоватыми, а серебристыми. Обтянутую короткими шортами задницу. Это было нелепо. Это было нелепо ночью, но утром, не в нервном, подрагивающем полумраке, это казалось ещё нелепее – но он ничего не мог с собой поделать. И тем сильнее не мог, чем больше того хотел. Бормотание раздалось снова, Гинко перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку, затем, не поднимая головы, настороженно взглянула в его сторону. – А, – разочарованно протянула она. – Значит ты мне не приснился. Такасуги уязвлённо хмыкнул. – Вот смотрю на тебя и думаю о том же. Гинко в ответ снова уткнулась лицом в подушку. – И за что мне это, – пробормотала она. – Эй, я всё слышу. – В том и проблема! – отрезала она, рывком поднимаясь с импровизированной постели. – И вот так всегда – никакой благодарности. – Да ты меня вчера сюда насильно притащила. – Так уж ты и сопротивлялся. – Я… – Такасуги запнулся, когда Гинко внезапно развела руки в стороны, от чего растрескавшаяся клубничка на её топе растянулась в стороны. – Ну? – уточнила она, потягиваясь. – Ты – что? – Спасибо, – вдруг сказал Такасуги неожиданно для себя. Гинко, нагнувшаяся, чтобы почесать под коленкой, замерла. – Ты сейчас серьёзно что ли? – спросила она хмуро, но тут же оживилась. – Хотя нет, давай не так – а насколько ты мне благодарен? Так благодарен, чтобы отдать мне свою ненужную почку? Или, может, купить мне завтрак? Требую к нему пару пачек клубничного молока! – А не лопнешь? – пробормотал Такасуги на автомате. “Нелепо”, – вспомнил он своё недавнее определение. “Нелепо и неловко, боги, как хочется, чтобы она просто заткнулась”. Прошла пара секунд, прежде чем он понял, что её голос и в самом деле стих. За осознанием на этот раз моментально пришла причина. – Ты что, – поинтересовалась Гинко, когда он вспыхнул и резко отвернулся, как только она взялась за край майки, – сисек никогда не видел? – Видел больше, чем ты думаешь. Послышался шорох, следом ещё один. – Да ну, – ухмыльнулась она. – А по тебе и не скажешь. – Много ты знаешь, – огрызнулся Такасуги, внезапно разозлившись. “Давай”, – бросил он мысленно, уставившись на неё в упор, – “ты же такая, как все, что бы из себя ни строила. Сейчас скажешь мне отвернуться или отвернёшься сама”. Но Гинко не сделала ни того, ни другого. Она просто стояла, а топ очередным комком валялся поверх её одеяла. Она больше не улыбалась, лицо её, всё ещё сонное, казалось особенно бледным, короткие волосы нелепо торчали в разные стороны. На запястьях висела футболка – и больше на ней выше пояса не было ничего. “Да сделай ты уже что-нибудь”, – это отдавало беспомощностью. У Гинко дёрнулся угол рта – словно он произнёс это вслух; она наконец подняла руки. Её грудь, вздрогнув, приподнялась следом – Такасуги почувствовал, как лицо заливает удушливая краска – чтобы медленно скрыться за тонкой сползающей тканью. Он со странным отупением смотрел на полоску кожи ниже края футболки, потом резко поднял взгляд на лицо Гинко. Та улыбалась ему понимающе и насмешливо, пальцы её с намёком теребили завязки шорт. “Чёрта с два”, – лихорадочно шептал он про себя, с силой прижимая ладонь к кровоподтёкам на рёбрах. – “Чёрта с два всё будет так просто”. Он не собирался развеивать чью-то скуку, выставлять себя на посмешище; в ушах его по-прежнему звенело сладкое “А может ты хочешь?” и последовавший за этим смех. Слабый узел на завязках распался, резинка сползла чуть ниже. Такасуги отвернулся снова, заставляя себя не вслушиваться в производимый ей шум. Наконец Гинко произнесла: – Ну, пойдём, чего ты лежишь-то? – и тон её, вопреки всем опасениям, был совершенно будничным. – Куда? – спросил он охрипше, всё ещё на неё не глядя. – Подлатать тебя, – напомнила она, и, подумав, добавила: – И найти что-нибудь пожрать. – Просто пожрать. – Может ещё меню тебе принести? – Просто пожрать, – повторил он с нажимом, поднимаясь с импровизированной постели. Куртка, ночью отброшенная к стене, осталась лежать там же. Такасуги смотрел на неё с раздражением и прикидывал, так ли она нужна ему снаружи. “Как будто ты собрался сюда возвращаться”, – напомнил внутренний голос; Такасуги даже в голову не пришло вслушиваться в его бормотание. Гинко помолчала. – Тебя же всего перекосило, – заметила она бесцветно. Подошла, едва задев плечом, села на корточки возле его постели. – Там скорее всего тепло. Такасуги забрал куртку, постаравшись не коснуться её рук. К его удивлению, она привела его не к костоправу, про которого таким странным тоном говорила ночью, а к какой-то забегаловке, торговавшей на вынос. – Жрёшь всё или тут тоже будешь выпендриваться? Он сам не понимал, что мешало просто послать её к чёрту. – Всё, – отозвался он. – Ну хоть что-то, – пробормотала она, но тут же распрямилась, просияв ухмылкой наглой и жизнерадостной, и начала, активно работая локтями, пробиваться вперёд. – О, Гинко! – окликнули её. – Как всегда хороший удар под дых, – просипел кто-то, кто-то ещё рассмеялся и взвыл, когда прилетело уже ему. Такасуги наблюдал за Гинко и не понимал о ней ничего. Её окружала разношёрстная компания – мелкие клерки, планктон, студенты, рабочие, сонный, едва выползавший к полудню народ с соседних улиц, – но она в своих разношенных джинсах, футболке сползавшей с плеча, с плохо запудренными кругами под глазами, идеально в неё вливалась. Она казалась одновременно чужой и своей, доброжелательной и совсем равнодушной. Она наступала на чужие ноги и не щадила рёбра, но когда девчонка впереди неё покачнулась на каблуках, первой поддержала её под локоть. Ноги сами понесли назад; эта жизнь не была его, ему не хотелось в ней быть. В отступлении ему повстречалось дерево – с силой толкнув его в спину; под ним он и остался. Толпа выплюнула Гинко обратно минут через пять. С собой у неё был большой бумажный пакет – она поочерёдно перекладывала его из руки в руку, дуя на пальцы. Теперь дать ей тридцать было сложнее. Но когда она подняла голову, цепко оглядываясь по сторонам, и выражение на её лице застыло, став одновременно жестоким, уязвлённым и безэмоциональным, он дал бы ей вечность. – Эй, – позвал Такасуги. От долгого молчания вышло совсем тихо, но она услышала его – даже среди гомона всех окружавших их звуков и голосов. – Я уже решила, что ты… – начала она, потом замолчала, помрачнев ещё больше. Впихнула пакет ему в руки и отвернулась. – Пошли отсюда. Я хочу сесть. Такасуги шёл следом, уставившись ей между лопаток, и испытывал настойчивое желание хотя бы просто дотронуться до её плеча. Или, может быть, извиниться. Жратву из пакета они поделили на набережной, подходящей с самой кромке воды. От воды тухло тянуло рыбой, на причалах местами прогнили доски. Они жевали молча, крошки падали вниз, набухали и шли на дно. Он стоял, Гинко сидела на парапете, свесив ноги наружу. Казалось, больше всего на свете её интересуют обтрепавшиеся концы шнурков в её кедах и маслянистая поверхность, по которой пробегали блики солнца, выглядывавшего из-за грязно-серых облаков. До самых вечерних сумерек они бродили, нарезая круги по шумному городу, смешивали людные и безлюдные улицы. Иногда у Гинко подрагивали губы, будто она хотела что-то ему сказать, но она ни разу не довела намерения до конца. Наконец, когда вокруг них разом загорелись фонари, издалека показалось обшарпанное здание, в котором они провели ночь. Но к его удивлению, почти дойдя до него, они свернули в противоположный проулок. Ровная дорога вывела их к новому зданию вокзала – перед ним теснились городские автобусы, мимо, гудя, пробегали трамваи, на парковке было не продохнуть от такси. – Вот, – произнесла Гинко, внезапно останавливаясь и глядя куда-то в сторону. – Вот что? Гинко вздохнула; в её словах была такая старательная, такая напускная небрежность. – Вот сюда ты хотел выйти, но так и не добрался вчера. – Ты… – от неожиданности он закашлялся и тут же зашипел от боли. В Такасуги вспыхнула и погасла досада; всё верно, она с самого начала не обязана была ему помогать, а тем более тратить на него весь день. Гинко встала ближе, обеспокоенно заглянула в лицо, словно готовясь подхватить его в любой момент. Ладонь её зависла у его спины. – Дышишь? – Не уверен, – пробормотал он. Она долго смотрела на автобусную остановку, словно что-то решая, а он смотрел на неё. Дышать постепенно становилось всё легче, в горле прекратило першить. – Тогда пошли, – сказала она наконец. У него хватило ума не спросить куда. Потом, вспомнив, он добавил: – Никаких врачей. – Я услышала тебя с первого раза, – ладонь, так и не коснувшись его, опустилась вниз. Такасуги перехватил её, не успев себя остановить. – Хватит бежать впереди, – попросил он почти наугад. Гинко странно посмотрела на него, осторожно отняла руку. Пошла рядом; Такасуги наблюдал за ней краем глаза. – Нога не болит? – зачем-то поинтересовался он. – Что? – Нога. Ты подвернула вчера. Гинко наморщила лоб, хмыкнула, проводя ладонью по лицу. – Нормально с ней всё, – грубовато ответила она, – видишь, хожу. Такасуги казалось, что за грубостью скрывается неловкость, но что он вообще о ней знал, чтобы делать такие выводы. Пешеходная дорожка сужалась, на очередном повороте пальцы задели её запястье. Гинко прикусила щёку, замедлилась, пропуская его вперёд. Он сделал шаг, потом ещё один, развернулся, придерживая её за предплечье. – Извини, – произнёс он. Вроде бы, у его голоса была глухая, невыразительная интонация, сам он себя не слышал. Они постояли так недолго; напряжение, с обеда связывавшее их лучше иной цепи, уходило медленным тонким потоком. Наконец Гинко улыбнулась ему рассеянно и самую малость тепло, и с обыкновенной раздражающей интонацией спросила: – Тебя что, покусал учитель манер? Он усмехнулся и доверительно сообщил: – Я бы ему не понравился. Гинко не солгала – не было никаких врачей, ни в этот день, ни на следующий. К ночи – перед тем, как натянув на себя что-то яркое, блестящее и слишком открытое для вечерней прохлады, уйти на работу – она только принесла ему мазь от ушибов. – Чтобы намазался весь, – сурово велела она. Выглядело забавно. Такасуги выгнул бровь и уже открыл было рот, чтобы ответить ей что-то язвительное и сшибающее наповал, но тут она, наклонившись так резко, что из выреза показался тёмный край соска, многообещающе прошептала: – А то я вернусь и намажу сама. Такасуги прикрыл глаза и механически пообещал смазать всё, хоть отдалённо похожее на синяки. А потом весь вечер, втирая в кожу резко пахнущую дрянь, пытался выбросить ту картину из головы.