Так просто

Они проснулись к вечеру, переплетённые и уставшие даже после часов сна, впаянные друг друга. Не расцепились; Гинко долго лежала рядом, выцарапывая узоры на его плече. Что-то появлялось в ней с каждой минутой, что-то тревожащее. Такасуги бесцельно пытался распрямить её кудри, целовал висок, в который спокойным и ровным отдавался пульс, и ждал. – Ты же понимаешь, – произнесла она наконец. Её губы касались его горла, слова ползли по коже, щекотные как пёрышко или мелкий песок, – что на работу я всё равно пойду? – Ну иди, – сказал Такасуги легко. Гинко чуть отодвинулась, посмотрела на него с недоверием. – “Ну иди”? – переспросила она тупо. Потом возмутилась: – Просто “иди” и всё? Что, даже не поспоришь? – А разве что-то изменится?. Гинко усмехнулась, придвигаясь обратно и прикрывая глаза. – Нет. Он и не сомневался. Разумеется, в тот вечер никто никуда не пошёл. Гинко, сквозь сон пробормотав “ещё минуточку”, смогла содрать себя с постели только к утру. – А всё ты, – бубнила она, натягивая джинсы и раз за разом промахиваясь мимо штанины. – Говорила же, от тебя одни неприятности. Такасуги, закинув руки за голову, лежал в постели и всем своим видом показывал сытое презрение к окружавшей его действительности. – Жрать не пойдёшь? – в конце концов поинтересовалась Гинко нормальным голосом. Такасуги приоткрыл один глаз. – Пойду, – ответил он, подумав. – Ну вот и иди. Без меня. – А ты оделась только для того, чтобы лечь обратно? Гинко, насупившись, некоторое время перебирала варианты, потом буркнула “чтоб я кому-то ещё помогала” и махнула на него рукой. На улице свежо и сладко пахло вчерашним дождём, яркое небо отражалось в лужах. Они шли рядом, засунув руки в карманы, соприкасаясь рукавами ветровок, и этой близости было достаточно. От неё было тепло – теплее, чем от горячего бургера или чая, который обжигал рот. А позже, когда они всласть нацеловались подо всеми фонарями, у всех стен и во всех переулках округи – только для того, конечно, чтобы вернуть чувствительность – Такасуги наконец сказал то, что давно собирался, но всё не успевал: – По ночам будем работать вместе. Гинко, гревшая ладони у него под футболкой, отдёрнулась и широко распахнула глаза. Такасуги готов был поклясться, что видит в них ужас, но тут её губы дрогнули и Гинко громко заржала, повисая на нём всем весом. – Ты, – повторяла она, – ты что? Хахахахахаха ты? Да ты снова углом ошибёшься… Или ты думаешь, клиенты примут тебя за девочку? Ты обращайся, я знаю, где тут бар трансвеститов. Нет, она всё ещё ему не нравилась. Он бы с радостью заткнул ей рот её же кислотно-голубыми носками и столкнул с пирса на набережной. – Я имел в виду, в то же время, – произнёс он сухо, когда Гинко наконец начала ржать потише. Она подняла на него глаза; в углах собралась влага, вокруг расходились мелкие-мелкие морщинки. Такасуги сглотнул, чувствуя, как его захлёстывает нереальность происходящего. – Забей, – произнесла она едва слышно. Они вновь соприкасались губами, будто физически не могли оторваться. Взгляд её посерьёзнел, и где-то в глубине брезжила теплота. – Я рада, что ты оживаешь. “Ты поднимешь и мёртвого”, – мог бы сказать он. Но было уже не до слов. За погрузку ящиков неплохо платили, но у Такасуги ушла неделя, чтобы планшет с расписанием и расположением складов перекочевал к нему – добровольно и безо всяких угроз. Никто и не думал возражать, и меньше всего его бывший начальник. Знакомые поздравляли и всё звали выпить, новый начальник намекал, что такие люди ему нужны, а Гинко… Гинко смеялась. Она по-прежнему работала, по-прежнему носила ужасные шмотки – открытые, яркие, несуразно блестящие – и некоторые клиенты по-прежнему оставляли на её теле свои отметины – лунки ногтей, синяки от пальцев, совсем редко – следы зубов. Особенно усердствовал тот седой мудак, но когда Такасуги попытался об этом заговорить, Гинко мгновенно утратила шутливое расположение духа. – Не лезь к нему, – резко сказала она. – Не хочу хоронить тебя по частям. Такасуги захотелось полезть – чисто из принципа, – но утром, когда они уже лежали рядом, по отдельности пытаясь уснуть, Гинко внезапно схватила его за горло и яйца. Буквально. – Пообещай мне, – шептала она, всё крепче сжимая пальцы. – Пообещай мне, что ты не будешь делать глупостей. Пообещай мне, что ты к нему не полезешь. Они были знакомы всего несколько месяцев и почти не рассказывали друг другу о себе. Такасуги не понимал, как при всём этом у них получается настолько точно друг друга читать. – Пообещай, – повторила Гинко, склоняясь совсем низко. – Обещаю, – выдохнул он сипло, когда понял, что терпеть больше не может. Пальцы тут же разжались. – Спокойной ночи, – буднично сказала Гинко, поворачиваясь к нему спиной. Через пару минут раздалось тихое сопение, сопровождавшее обычно её сон, а Такасуги ещё долго лежал и пялился на родинку под её лопаткой. “Как дурак”, – крутилось у него в голове. – “Попался как дурак”. Почему-то, несмотря на всё, ему даже не было обидно. День казался бесконечным. Гинко, у которой был выходной, наотрез отказалась вылезать из постели и выгнала оттуда его. – Сходи подыши воздухом, – посоветовала она желчно. – Может вырастет что побольше. – Ещё скажи “свежим”. Она посмотрела на него взглядом “будешь выёбываться – уйдёшь спать обратно на короткий матрас” и добавила: – Только проветрись хоть после прогулки. Ненавижу, когда от тебя несёт, как от пепельницы. Рукой она придерживала раскрытый журнал, лежавший на её лице, в прорехе перекрученной простыни виднелось колено. Такасуги выхватил из угла свою куртку – новую, теплее предыдущей и наконец по погоде – и решил последовать совету. Он не торопился. Эта хандра, накатывавшая на Гинко спонтанно и без предупреждения, могла длиться весь день, и быстрее проходила, когда рядом никого не было. Ступеньки кончались, впереди уже замаячила дверь, как в затылок ему прилетело громкое “Эй”. Такасуги, узнав голос, поспешил обернуться, потому что обладатель, когда его игнорировали, следом мог швырнуть и кирпич. – Йо, – жизнерадостно поздоровался Камуи, сидевший на парапете и увлечённо болтавший ногами. Камуи было десять и он был стихийным бедствием и головной болью. Жил он с тем самым одноруким парнем, который жаловался Такасуги на зуд в пальцах. Кажется, его звали Абуто, и что самое худшее, в этот раз Такасуги не видел его поблизости. – Ты гулять? – А ты под домашнии арестом? – поинтересовался Такасуги. Камуи широко улыбнулся и пожал плечами, спрыгивая вниз на лестницу. – Абуто куда-то свалил, – пояснил он. – А мне скучно. Отвязаться от него не было никакой возможности. Впрочем, компанией он в любом случае был не худшей. – Шарф возьми, – бросил Такасуги, вытаскивая пачку из кармана. – А то твоя “мамаша” снова будет нудить, что я тебя простудил. Камуи расхохотался и побежал наверх. Такасуги как раз успел докурить, когда тот выскочил наружу, на ходу борясь с замком. – Купишь поесть? – деловито осведомился Камуи, затягивая узел под горлом. Его ангельски-детское лицо странно сочеталось с циничным, оценивающим выражением глаз. Такасуги ухмыльнулся и покачал головой. Камуи ухмыльнулся в ответ. – Купишь – покажу кое-что интересное, – пообещал он. Интересными в понятии Камуи являлись сотни вещей, на которые Такасуги было совершенно наплевать, но никогда нельзя было угадать наверняка. – Ну пошли, – согласился Такасуги, перебирая в уме все места, которые мог отвести мальчишку, жравшего как трое взрослых мужчин, и при этом не разориться. И тут же поймал себя на ощущении, будто всё это происходит не с ним. Разговаривать с кем-то вдвое младше себя, считать деньги и зарабатывать их… ничто из этого не было частью его мира до того, как он сел в тот автобус. Он уже собирался было задуматься, хорошо это или плохо, как его резко дёрнули за рукав. – Ты мимо прошёл, – снисходительно заметил Камуи, тыкая пальцем в вывеску общепита. Такасуги дежурно отвесил ему подзатыльник, тут же получил локтём по рёбрам в ответ. Через полчаса, когда столик уже начал ломиться от опустевших грязных тарелок, а Такасуги – чувствовать непреодолимое желание засунуть Камуи в кастрюлю для супа и наглухо закрыть крышку, тот наконец встал. – Тут недалеко, – заверил он весело, выглядя как человек, который собирался сделать гадость и прекрасно об этом знал. Такасуги вздохнул и пропустил его вперёд. Оказалось и правда недалеко. Такасуги задумчиво осмотрел главный вход в новое здание вокзала и повернулся к Камуи. – Зачем мы здесь? – вкрадчиво поинтересовался он, начиная прикидывать, очень ли Абуто расстроится, если его горе-воспитанника через пару дней выловят из реки. – Нам не нужно входить, – сказал Камуи безмятежно. – Всё интересное находится не внутри, а снаружи. Вон, видишь ту доску? Которая для объявлений? У Такасуги закололо под ложечкой. Нельзя сказать, чтобы он не знал, что однажды это произойдёт. Просто не переставал надеяться, что после стольких месяцев о нём забудут. Фотография располагалась по центру листа, и была зернистой и не слишком удачной. На ней он выглядел моложе, чем был, выражение было неразличимым из-за плохой распечатки. “Прошу сообщить, если...” “...видели...” “...обладает какой-нибудь информацией...” “...вознаграждение...” Такасуги машинально присвистнул – размеры впечатляли. Ниже стоял телефон тётки, и это тоже было ожидаемо. Ожидаемо и самую малость досадно. На самом деле она ему нравилась – несдержанная на язык, резкая и принципиальная, она была гораздо приятнее своей старшей сестры, его – Такасуги – матери. В кругу семьи она считалась пятном на репутации и лучшей темой для пьяных разговоров с тех пор, как в молодости наотрез отказалась выйти замуж за какого-то разжиревшего индюка, которого навязывали родители. Со взрослением Такасуги титул по наследству перешёл к нему, и у тётки с семьёй впервые за многие годы установились прохладные, но в целом неплохие отношения. К ней он и ехал тогда, отлично зная, что у неё никто не станет парить ему мозги и читать мораль. А вышло всё так, как вышло. – Сорвать? – безразлично спросил Камуи, о присутствии которого Такасуги уже успел забыть. Он покачал головой. – Не стоит. Камуи посмотрел на него через плечо. – Не боишься, что кто-то тоже тебя узнает? – Ради таких денег позвонят и те, кто никогда меня не видел, – хмыкнул он. – Не будем облегчать никому задачу. Дело было не в том, что кто-то мог увидеть и узнать его или увидеть и позвонить тётке. Дело было в том, что кто-то мог увидеть и сказать Гинко. Но этого он не собирался ему говорить. – Пошли обратно, – произнёс Такасуги, чувствуя накатывающее раздражение. – Нечего тут торчать. Когда проходили мимо лавочки, торговавшей горячей выпечкой, Такасуги остановился и купил целый пакет, который сразу же впихнул в руки Камуи. – Зачем? – спросил тот с интересом. – Ты мне ничего не должен. – Чтобы держал язык за зубами. Камуи, успевший засунуть в рот целый пончик и перемазаться глазурью, усмехнулся. – Не парься, – невнятно заметил он, жуя. – Я всё равно ей не нравлюсь. Стала бы она меня слушать. У входа их встретил Абуто, и рукав его, неожиданно не заколотый, зловеще телепался на ветру. Другой рукой он ухватил Камуи за шиворот и затолкал того внутрь. Камуи, увлечённый своим пакетом, даже не обратил на это внимания. – Хотел предупредить, – сказал Абуто, не глядя ему в глаза. – Она тебя искала. И, судя по виду, она очень не в настроении. Причин могла быть масса, но Такасуги не сомневался в том, какая была сегодня. – Спасибо, – поблагодарил он, открывая дверь. Камуи за ней уже не было, но в воздухе всё ещё висел жирный запах теста. Гинко лежала точно так же, как когда он уходил – на спине, с журналом поверх лица. – Я принёс твою бурду, – мрачно бросил он, оставляя упаковку молока у изголовья. – Что, – хмыкнула Гинко, приподнимая журнал, – уже донесли? – Что донесли? Гинко усмехнулась. Села, отбрасывая журнал на постель, перелистнула его, вытаскивая сложенный вдвое кусок бумаги, спрятанный между страниц. – Не говори, что не видел, – посоветовала она, – я всё равно не поверю. – И если скажу, что увидел только сегодня – тоже? – спросил он. Фотография на этом объявлении была такой же нечёткой и зернистой, и можно было бы солгать или разыграть непонимание, но на самом деле отпираться не имело смысла. – Это же о тебе, да? – уточнила она. Поморщилась в ответ на его удивлённый взгляд. – Для… как там это зовётся? Ты же у нас, оказывается, образованный мальчик, ты мне и скажи. – Для проформы? – предположил он безо всякого интереса. Бумага, зажатая в его кулаке, мялась с противным хрустом. Гинко резко вскочила. – Надо же, и правда образованный. А теперь расскажи мне, умник, какого чёрта ты здесь забыл? Ладно бы был как все, мудаки в семье бывают у каждого, но тебе, тебе в отличие ото всех этих девочек-мальчиков есть куда идти. – Может, моя тётя не лучше остальных мудаков? – вспылил Такасуги. – Об этом ты не подумала? – А что, правда не лучше? – в глазах Гинко было холодное любознательное недоверие. – Нет, – ответил он мрачно. – Она нормальная. Но это не… – Не что? Не повод у неё жить? Не повод не прозябать на улицах? – Я не прозябаю на улицах, – отрезал Такасуги. – И мне не пятнадцать лет, чтобы кто-то указывал мне как жить. – О, и поэтому ты решил просрать своё будущее, живя в нелегальном приюте для нищих? – Какая тебе разница? – устало бросил он, потирая переносицу. – Это моя жизнь и моё дело. “Не это ли ты мне сказала”, – подумал он, – “когда я не хотел, чтобы ты продавалась кому-то за деньги?” Ему так хотелось произнести это вслух, но не поворачивался язык. Гинко вдруг рассмеялась – коротко, с каким-то безнадёжным больным весельем. – Потому что я уже такое видела. Таких. Таких, как ты. Богатеньких сопляков, которым нравилось вымазываться в дерьме, чтобы доказать себе, что они лучше других. Чтобы гордо заявлять таким же соплякам, что они-то познали жизнь. – Гинко, – позвал Такасуги, осторожно подходя к ней и беря за плечи. – Гинко, что ты несёшь? – Вали отсюда, – рявкнула она, с силой толкая его в грудь. – Тебе здесь не место. Ты должен жить вон там, на холме, жрать по утрам хлопья и ездить на спортивной тачке. Курить трубки вместо этих хреновых сигарет, шляться по дому в шёлковом халате, валяться в собственных горячих источниках, играть по вечерам на каком-нибудь пафосном инструменте. Что там ещё делают, а? Может, ты мне расскажешь? – А тебе не казалось, что если бы я этого хотел, уже бы давно получил? – разозлился он. – Но я не хочу. – Да этого нельзя не хотеть, – выплюнула она, и сразу же резко успокоилась, как будто щёлкнул переключатель. – Этого хотят все. – Ты не хочешь. Она скривилась, уставившись ему в глаза равнодушным мёртвым взглядом. – Да что ты вообще обо мне знаешь? – спросила она, и в голосе её дрожало что-то до боли похожее на ненависть. – Что ты вообще знаешь о ком-то? Ты заставляешь волноваться человека, который тебя любит, лишь ради того, чтобы продолжать жить в иллюзии. Такасуги показательно повертел головой, осматривая всё тот же знакомый ему убогий этаж старого здания. – Это, – поинтересовался он с иронией, – разве иллюзия? – А у каждого, мальчик, – сказала Гинко презрительно, – она своя. Кто-то нажирается таблеток и скачет по радуге, а кто-то валит от проблем на самое дно и закапывается в грязь. – Хватит этой дерьмовой философии, – не выдержал Такасуги. – Мне плевать, что ты обо мне думаешь. Я не буду делать то, что ты хочешь, только потому что ты считаешь это правильным. Гинко пожала плечами. – Делай, что хочешь. Где, блин, тебе угодно делай, но не здесь. Такасуги нахмурился. – Что ты пытаешься этим сказать? Гинко промолчала, потом отвернулась, становясь лицом к горе одежды. – Забирай отсюда свои шмотки, – произнесла она в конце концов. – И вали. Дважды повторять не стану. Такасуги почувствовал себя так, будто сорвался с высоты. До земли были метры, а под спиной – одна пустота, и конец не был ни плохим, ни хорошим. Он был однозначным, как размазанное по асфальту кровавое месиво. Такасуги коснулся плеча Гинко самыми кончиками пальцев. Она обернулась, и лицо её ничего не выражало. – У-хо-ди, – повторила Гинко, и в этом не было никаких других эмоций, кроме усталости. – Как знаешь, – ответил он сухо. Потом развернулся и медленно пошёл вниз. Он мог остаться. Он думал об этом каждый шаг, машинально отмечая этажи и людей, которых он здесь знал, подсчитывая деньги, лежавшие в кармане и дни до следующей зарплаты. Всё складывалось, всё сложилось бы так, как он хотел. Проблема была в том, что без неё это было ему не нужно. Его и в самом деле не интересовали источники и халаты, да и тётку он был бы не прочь видеть максимум пару раз в год, но, в сравнении, оба варианта казались одинаково бессмысленными. Просто в одном он мог спать в собственной комнате, не окружённый храпящими, громко дышащими людьми, только и всего. А ещё там риск внезапно столкнуться с Гинко – на лестнице, в раздевалке у душа, за покупкой еды после работы, за этой самой проклятой работой – был не просто низким, он был нулевым. Ведь он отлично знал, что она не станет его искать. “Да”, – понял он, пинком распахивая дверь, – “так будет лучше”. Именно поэтому, вместо того, чтобы отправиться к вокзалу, на ту остановку, мимо которой они с Камуи проходили вечность назад, он повернул в другую сторону. И узкие, грязные, забитые людьми улицы вновь приняли его, обняли за плечи и повели, закружили в себе, бросая из стороны в сторону. Вокруг носились какие-то дети, женщина в окне отжимала бельё прямо на головы прохожим, долговязый парень продавал с лотка разноцветные парики и светящиеся неоновые браслеты. Одуряюще пахло тухлыми яйцами и, конечно же, рыбой. На этих улицах его и встретила ночь. Она подкралась сзади, нежно касаясь загривка, заползла за ворот куртки, щекоча шею, стекла вниз по позвоночнику. Ноги, старательно уносимые прочь, всё-таки привели его туда, куда он должен был пойти. У остановки висел билборд со светловолосой девушкой, уходящей вдаль. На запястье её поблескивали часы – наверняка они и продавались и наверняка же стоили целое состояние. На самом автобусе не было никаких изображений – только блестящая синяя краска, сиявшая в неожиданно ярком фонарном свете. Такасуги вынул из кармана пачку – уже третью за этот вечер, выбил сигарету. Ветер упорно задувал огонь, но на него даже не выходило злиться. Такасуги никогда не делали операций, но именно так, он думал, должна чувствоваться местная анестезия. Мысли, чёткие и законченные, плывут мимо, никуда не спеша и не накладываясь друг на друга, а в груди чувствуется звенящий, хрусткий холодок. И ничего больше. Двери автобуса распахнулись. Внутри оказалось свежо, от мягких сидений пахло отдушкой из лайма и мяты. Свет был приглушённым, создавая приятный полумрак, под головой, как назло, были удобные валики. “Только не задремать бы”, – подумал Такасуги. Было тихо, мимо проплывал пейзаж города. Узкие улицы с безрадостными серыми коробками быстро остались позади, сменившись аккуратными красивыми домами. Вокруг мерцала и звала жизнь – вывески афиш и кинотеатров, витрины магазинов, очереди в клуб, тянущиеся на целый квартал. Такасуги постарался восстановить в памяти это ощущение – музыку, от которой, казалось, качался пол, сыплющиеся сверху блёстки, горячие тела, прижимавшиеся со всех сторон. Как он ни старался, это вызывало скуку – так же, как и тогда, прежде. Ближе к концу. Перед глазами встало лицо тётки, только недавно помирившейся с семьёй, странную непонятную ему привязанность к людям, некогда легко отказавшимся от неё и много лет осуждавшим. Следующим пришло лицо Гинко. Мимо пролетали парки, аллеи, возвышавшиеся над домами аттракционы, многоэтажное чудовище торгового центра, а он сосредоточенно и по чёрточкам собирал перед глазами её образ. Образ не складывался в один, распадался, соприкоснувшись краями с другим. Вот был тот, в котором он встретил её и видел по вечерам, вот следующий – в той же одежде, но с косметикой, размазанной по лицу, порванной нередко одеждой, новыми зарубками на теле – спасибо, что до сих пор обходилось без шрамов. А вот была другая, та утренняя, что появлялась только после хорошего сна – ленивый прищур глаз, растянутые шмотки, плечи, обнажившиеся в съехавшем вороте, бедро, промелькнувшее в дырке на джинсах. Посеревшие от пыли шнурки, волосы, стоявшие как попало, озябшие пальцы, которые она засовывала ему в карманы. К нему под рубашку. К нему в рукава. Ей журналы. Её проклятые рубашки в горошек и короткие юбки. Комочки туши на нижнем веке, помада, оставшаяся лишь тонкой линией по краю рта. Фруктовый запах её дыхания и клубничный – геля для душа. Её подколки, её ухмылки, ей провокации, её равнодушные взгляды. То, как они расходились по вечерам – каждый на свою работу – и долго не могли разнять рук. То, как она злилась на запах табака от его волос и одежды и довольно жмурилась, когда он к её пробуждению приносил то, что она любила. Одеяло с хэлло китти. Даже осточертевший ему короткий матрас. Голос, которым она гнала его прочь, и непроницаемое выражение. И тут – словно ударом в челюсть, по почкам, под дых – тот болезненный смех, прорвавшийся сквозь уверенность и самоконтроль. Его захлестнуло всё это, врезаясь жёстко и намертво. Он понимал, что уже никогда и ни за что не сможет забыть. И даже если бы мог, даже если бы у него было право выбирать – не стал бы. Автобус остановился, открывая двери. Дом тётки белел вдалеке, над крыльцом горел свет, а в окнах было светло. Всё, что оставалось – лишь дойти и занести руку над дверью. В стекле отразилось его лицо, изменившееся, когда автобус начал движение. Оно заскользило от окна к окну, провалилось в проём задней двери, потом слетело с гладкого бока, падая на асфальт и теряясь в дыме из выхлопной трубы. Такасуги провожал автобус взглядом, пока тот не скрылся из виду, щелчком отправил в полёт так и не зажжённую сигарету, которую четверть часа сжимал в зубах. Его ждал выбранный путь, и он был прямым и простым. Ресницы были мокрыми даже во сне. Такасуги лёг позади, прижимая её к себе, зарылся лицом в волосы, пахнущие шампунем и табаком, который она так не любила. – Какого чёрта ты тут делаешь? – совсем тихо спросила она сквозь сон. Её ладонь легла поверх его, крепко сжимая пальцы. И он сказал, в первый раз – ей: – Чёрта с два всё будет так просто. А она? Она молча набросила одеяло на них обоих.