Так просто

Он вернулся наверх почти к утру, но Гинко всё ещё не было. Злость, угасшая было за время пробежки и шатания по соседним кварталам, вспыхнула снова. Такасуги, не наклоняясь, стянул кеды, упал на постель, укрывая себя с головой. Ему не хотелось видеть Гинко или думать о ней – её дела его не касались, и он всегда это знал, он всегда, с самого первого вечера знал всё о ней и её работе, но картинки вспыхивали перед глазами беспечно и бессистемно, заставляя горбиться и скрежетать зубами. Со стороны лестницы послышались ленивые шаги, тихий напев заставки из прогноза погоды – и где только она умудрялась его смотреть – клубничный аромат шампуня. – Эй, – раздалось совсем тихое. – Ты спишь? “Да”, – захотелось сказать ему, – “только для тебя; из-за тебя – нет”. Он промолчал, даже не пошевелившись. – Я же знаю, что нет, – заметила Гинко чуть суше. Её рука, занесённая было над его головой – стянуть, наверное, плед – исчезла, так и не прикоснувшись. Такасуги на мгновение пронзило нелогичное чувство потери. – Я тебя видела, – добавила она. Тишина висела между ними, густая, тяжёлая, жаркая, ей невозможно было дышать. – Ну, как знаешь. – Тебе нравилось, – прошептал он одними губами, но вышло неожиданно глухо. Горло перехватило, Такасуги прикрыл глаза. Потом сел. – Тебе нравилось, – повторил он громче. Гинко, распихивавшая вещи по разным кренящимся стопкам, приподняла голову и смерила его взглядом, холодным как нутро морозильной камеры. – Я бы так не сказала, – ответила она наконец. – Но было неплохо. – Как ты можешь? – брезгливо бросил Такасуги. – Или трахаться со всяким отребьем – это не работа, а стиль жизни? Густо накрашенные ресницы дрогнули; в неярком свете были заметны свернувшиеся катушки теней на верхних веках, растрескавшиеся полоски подводки. Гинко выглядела усталой и сонной, но глазами казались пустыми, будто их заменили вставленные в глазницы стекляшки. – А ты бы предпочёл, чтобы мне каждый раз было гадко и неприятно? – Я бы предпочёл, чтобы ты не раздвигала ноги перед каждым встречным ублюдком, – отрезал он грубо. Губы её сложились в ухмылку, одновременно весёлую и неприятную, смешливые блики заискрили под веками. – Вот как, – произнесла Гинко, тон напоминал лопающиеся пузырьки шампанского. Она всунула ноги в стоявшие рядом кеды, сосредоточенными движениями вытащила из середины завала джинсы, даже не обратив внимания, что половина, не удержавшись, рухнула на постель, и чёрный ком свитера. Одеваться не стала – закинула на плечо, пошла к лестнице, не прощаясь и не оборачиваясь. Лицо её было равнодушным, незлым. Лишь когда она повернулась боком, Такасуги увидел кровоподтёк от бедра до колена. На секунду пробрало злорадство – вот, видишь, до чего ты себя довела – на смену ему быстро пришло мучительное чувство стыда. Когда Такасуги наконец выпутался из скомканного одеяла и сбежал – как был, не обувшись, – по лестнице вниз, пытаясь её догнать, там уже давно никого не было. Заснул он поздно, до последнего вслушиваясь в шаги и в шорохи и надеясь, что она вернётся. Она не появлялась до самой ночи. Такасуги, закинув руки под голову, весь день невидяще смотрел в стену с таким выражением, что его не беспокоили даже самые охочие до болтовни, а все остальные обходили по широкой дуге. Днём всё здание гудело, как растревоженный улей – вслушиваться в беспорядочную вязь шорохов было бессмысленно, но он ничего не мог с собой поделать. Это заменяло ему деятельность и он всё продолжал и продолжал, одновременно злясь на себя, злясь на неё и на себя снова. Весь этот переплёт, вся история, начавшаяся с драки на вручении и презрительного отцовского “ты мне больше не сын”, казалась ему выдранной со страниц дешёвых книг или кадров их бездарных экранизаций. Странно было осознавать, что он действительно попал в неё, застрял и увяз, как севшая на клей глупая муха. Что он позволил этому клею, пахнущему сладкими духами и фруктовой жвачкой, затянуть себя так глубоко на дно. Что он забыл здесь, среди безродного, опустившегося отребья? Что он забыл рядом с ней? У него не было ответов и никакого желания задавать вопросы. Он просто хотел, чтобы она вернулась – даже для того, чтобы посоветовать ему убираться вон или пожалеть, что когда-то вообще разрешила ему остаться. Она не появилась и утром. Такасуги, почти не спавшего двое суток, вырубило, когда в небе начал сереть рассвет. Он проснулся к полудню, чувствуя себя злым и разбитым. Изнутри грыз голод, на который он не обращал внимания весь предыдущий день. Кожа была покрыта противной плёнкой, влажная от пота одежда липла к телу. Развеяться не помог ни душ, ни перехваченная снаружи еда – они не принесли ни чистоты, ни сытости, лишь новый острый виток раздражения, на который снова появились силы. Снаружи погода снова клонилась к дождю, на горизонте чернели тучи, духота была такой, что мешала дышать. Подниматься обратно наверх не хотелось – там не осталось больше трещин на стенах, которые Такасуги бы не рассмотрел и не пересчитал, говорить же не тянуло и вовсе. Он остался у входа, привалившись спиной к стене, и пытался докурить пачку, но чаще стряхивал пепел и поджигал одну от другой, чем на самом деле затягивался. Мимо проходили люди – кто-то приветливо кивал, кто-то осуждающе косился на кладбище окурков у него под ногами. Такасуги выдыхал в их сторону дым, но не бросал ни взгляда. Ночь пришла внезапно – на часы раньше положенного времени. Дождь, собиравшийся ещё с середины дня, наконец забарабанил по стёклам. Такасуги, успевший избавиться от сигарет и снова заскучать в четырёх стенах, наводил порядок в углу Гинко, складывая обратно разбросанные вещи, перестилая постель, выметая из щелей свалявшуюся в комки пыль. К его сожалению, этого занятия не хватило надолго. Закончив, он снова лёг и снова накрылся с головой. В детстве он не боялся темноты и лежать с краю постели, высовывая наружу лодыжку, и смеялся над сказками про чудовищ, демонов и неупокоенных духов. Теперь же он нуждался в обратном – в том, чтобы наброшенное на макушку одеяло притянуло Гинко назад. Под мерный шум дождя он задремал, но даже коварная мягкая дрёма не помешала расслышать знакомые шаги. “Сон”, – подумал он уверенно. К шагам прибавилось ощущение прохлады и запах мокрой одежды. Было сложно не повернуться, не пошевелиться, не выдать себя дыханием. Такасуги жадно впитывал каждый шорох, каждое неясное бормотание, по крупицам восстанавливая картину происходящего за спиной. Он только надеялся, что Гинко быстро уснёт, сморенная теплом и уютом собственной постели, чтобы он бы смог подобраться поближе и посмотреть на неё, удостоверяясь, что она действительно здесь и ему не приснилась, в то же время не рискуя нарваться на очередной разговор – словесный или безмолвный. И потому он ждал, отсчитывая про себя лениво текущее время. Шорох сменился тишиной, тишина тихим сопением; дождь, начав было стихать, припустил с новой силой. Такасуги откинул плед. На полу остались мокрые следы от кед, брызги и потёки – скорее всего с волос и кончиков пальцев. Такасуги аккуратно обошёл их, сел на краешек её матраса. Гинко лежала на спине, чуть приоткрыв рот, но дыхание её было чистым и почти неслышным. На нижней губе была трещина и едва поджившая корочка, под закрытыми глазами залегли тени. Ресницы её, на этот раз лишённые краски, подрагивали, на виске был явственный серый след, будто Гинко размазывала косметику или провела по лицу, запачкав руки в пыли. Такасуги стёр его, почти не задумываясь о том, что делает, зачем-то склонился ближе. У брови была царапина, на подбородке – крошечный синяк. Губы Гинко оказались совсем близко. Такасуги замер, не решаясь ни отодвинуться, ни прикоснуться. Он всё ещё помнил как Гинко смеялась над ним в самый их первый вечер, ту интонацию, с которой она говорила “хочешь?” и обещание, которое он дал себе позже. “Так просто не будет”. Просто не было уже давно. Он отстранился, намереваясь встать, но тут что-то дёрнуло его за руку – так резко, что он чуть не рухнул на Гинко всем весом. Их лица вновь оказались совсем близко друг к другу, но на этот раз Гинко приоткрыла глаза. – Что ты собрался сделать? – спросила Гинко тихо и так, будто не было никакого вопроса, а слова перепутались, на самом деле звуча как “ты собирался что-то делать”. Такасуги покачал головой. Гинко дёрнула углом рта, пальцы её, обхватывавшие запястье, щекотно прошлись вверх от него до локтя. Изображение на секунду стало размытым, задёрнутое поволокой, но потом Такасуги увидел, как губы Гинко шевелятся, не произнося ни звука. Но каким-то шестым чувством он угадал: – Ну же, – неслышно сказала она. – Ты ведь хочешь. Её рука тянула его на себя за плечо, и сопротивление, медленно, миллиметр за миллиметром, становилось совсем бесполезным. Их губы соприкоснулись, но скорее неловко – поза была неудачной, ныла ладонь, на которую пришёлся весь вес. Такасуги отстранился, тряхнув волосами, переместился удобнее. Раздражение, охватившее его следом за неловкостью, превратилось в грубость – он впился в её рот так, что было больно самому, но Гинко отвечала, не смеясь и ни в чём его не попрекая. Из-под век её светилось неясным и тёмным; позвоночник холодила дрожь. Такасуги так хотелось сделать ей больно – тогда, когда он увидел её, после, все эти два долгих дня, которые он изводил себя мыслями, стараясь заглушить единственное простое желание. Оказаться. К ней. Ближе. Но теперь, когда они оказались так близко, как только могут быть два человека, в нём не оставалось ни жестокости, ни злости. Такасуги неровно выдохнул, прижавшись лбом к её лбу. Поднял руку, на ощупь касаясь щеки, провёл пальцами – слепо, не придерживаясь никакого маршрута: прохладный висок, мягкие, почти горячие губы, щекотно подрагивающие ресницы, мокрые корни волос. Его душило странное томительное чувство, он не знал его, не звал и хотел вызывать; оно было таким сладким, что во рту разливалась горечь. Ладонь Гинко легла ему между лопаток, прошлась вниз вдоль позвоночника, задержалась на рёбрах – там, где были совсем недавно были яркие синяки всех возможных оттенков. – Разве ты?.. – спросил он; хотел спросить “тоже?”, хотел спросить “хочешь?”. Было так сложно, почти невозможно шевелиться и думать. Гинко рассмеялась, но смех её больше не был ни обидным, ни едким. Не был и весёлым – из него рвалось то же томительное, сладкое, горькое – горче, чем у него. Такасуги закрыл глаза, чувствуя, как по спине поднимается, собираясь гармошкой, ткань его майки. Он вытянул руки, позволяя Гинко стянуть её до конца, и сразу ощутил, как навалилась прохлада. Гинко нахмурилась, но он не дал ей заговорить, иначе это могло тянуться всю ночь, не приведя никуда. Даже когда это было так важно. Его губы мягко разгладили складку между её бровей, коснулись прикрывшихся век. Гинко вздохнула – так, будто это было мучительно – обхватила его за шею, крепко, крепко до боли. Они снова замерли; ладонь давила на затылок, но не притягивала. Пальцы соскользнули с щеки ей на горло, с горла – на край пижамы, едва прикрывавший грудь. – И почему ты всегда в таком спишь? – пробормотал Такасуги. – Удобно, – ответила Гинко серьёзно. Он провёл вдоль ослабшей резинки, невесомо касаясь кожи. Гинко улыбнулась совсем криво, вжалась щекой в подушку, отворачивая лицо. Даже смотреть на неё было невозможно. Такасуги сполз ниже, утыкаясь лбом ей в живот. Кончиками пальцев он всё ещё прослеживал резинку, верх груди, уже знакомую ему ложбинку. Гинко мотнула головой, сжала запястье, заставляя его руку спуститься ниже. Сквозь ткань чувствовались затвердевший сосок, крупная сморщившаяся ареола – Такасуги помнил всё. Тёмно-розовый, яркий оттенок, контраст с белой кожей. То, как хотелось коснуться, пусть даже на мгновение. Теперь у него было больше, но он никак не мог заставить себя начать. Гинко вцепилась ему в волосы, насильно поднимая голову. – Ну что с тобой не так на этот раз? – прошипела она, всхлипнула, когда Такасуги провёл не пальцем, а ногтем. Продолжила с придыханием: – Любой бы на твоём месте!.. В её голосе было такое смешное возмущение. И смущение, и… Столько всего. Сердце заходилось; Такасуги сдвинулся, целуя её снова, целуя так, чтобы дыхания не хватало и дальше, у обоих не хватало. Её руки на его голой спине, его руки, всё-таки забравшиеся под её пижаму, то, как Гинко вздрогнула, когда он поцеловал под грудью, провёл языком снизу вверх, прихватывая ртом сосок – всё это слилось в одно смазанное бесконечное действо; оно повторялось и повторялось снова. Менялись только детали: лёгкие царапины на внутренней стороне её бедра, засосы поверх синяков, оставленных чужими руками, то, что он никак не мог остановиться. Его сводила с ума запредельная, ненормальная, почти жестокая нежность, которую он испытывал, когда смотрел на Гинко, когда касался, когда она касалась его – так же безостановочно, так же лихорадочно и исступлённо. Когда он мог нависать над ней и гладить её тело ослабшими, дрожащими пальцами, потому что даже такая близость, даже тот тягучий, тот болезненно-сладкий ритм, с которым он двигался, казалось, не могли ничего передать. А взгляд её, тяжёлый и неотрывный, не отпускавший ни на секунду, пробирался внутрь и сворачивался клубком где-то под сердцем. Невыносимая, вот какая она была. Совершенно невыносимая.