your hand in mine (pt. ii)

Она не помнит, как добирается до дома. Это не размазано, не разбито на фрагменты, не редкие вспышки воспоминаний – дверь Лексы, лестница, улица, такси. Нет. Она просто не помнит, потому что это не важно. Все, что она помнит – это Лекса и ее зеленые, полные слез глаза. Когда она сломалась? На пути домой? Или это было, когда она вернулась в квартиру и увидела все еще стоящую в ней елку; все еще раскиданную по полу оберточную бумагу; все еще присутствующие следы Лексы в ее гостиной, в этом мольберте и этом грязном скетче ее челюсти и краснеющих щек? Еще этим утром она смеялась, когда рисовала ее. Лекса тоже смеялась. Лекса улыбалась и краснела и оставила трепетный благодарный поцелуй на ее губах, когда она закончила. Лекса больше не хочет ее видеть, и ее простыни все еще пахнут ими; голова Кларк болит почти так же сильно, как ее сердце, когда она забирается в кровать, не снимая одежды и обуви, и сворачивается у подушки Лексы. Подушки Лексы. Она проводила здесь столько времени, что Кларк стала считать некоторые вещи вещами Лексы. Ее щетка в ванной, ее полотенце. Старые спортивные штаны Кларк, ровно сложенные на ее стуле. Эта подушка на правой стороне этой кровати, которая раньше никогда не казалась такой огромной. И она. Она принадлежит Лексе, но Лекса больше ее не хочет. Прямо как и все эти вещи, она пустая. Бесполезная. Лишенная всех целей и значений, но все еще носящая отметки Лексы, ее запах и ее прикосновения, цепляющиеся за кожу. Она не проводит недели, заперевшись в спальне, вдыхая аромат простыней и рыдая – но, Боже, как бы ей хотелось иметь такую возможность, даже если от этого ей больно, как никогда. Возможно, что-то подобное она испытывала после того, как услышала о происшествии со своим отцом. Но та боль была другая. Она не может и, в первую очередь, не хочет их сравнивать. Если она закроет глаза и притворится, то Лекса словно все еще здесь. Она снится ей этой ночью после того, как она засыпает в слезах. В ее сне раздается стук в дверь, и она распахивает ее, потому что уже знает, что это Лекса. – Кларк, – говорит Лекса в ее снах, и она такая же мягкая, какой всегда с ней была. Была. – Я нашла тебя. – Но я тебя потеряла, – тихо отвечает она, и Лекса вновь ее обнимает, и за окном падает снег, пока они лежат в кровати под теплым пледом. – Я нашла себя для тебя, – говорит ей Лекса между поцелуями. Собирает ее слезы изогнутыми в улыбке губами. Кларк в безопасности и желанна и тепла. – Не покидай меня. Не уходи от меня. Пожалуйста, Лекса, никогда от меня не уходи. Она не хочет просыпаться. Она должна, но не хочет. Не сегодня, не на следующий день; и даже не спустя неделю. Ее мама говорит, что это пройдет. Кларк знает, что она хочет, чтобы она забыла о Лексе. Она не знает, как сказать ей, что не хочет забывать. Она не говорит ей о плане. Не может заставить себя об этом думать, как и не может прогнать эти навязчивые мысли. Рэйвен, по понятным причинам, в ярости. – Я надеру ей задницу, – обещает она Кларк, когда на следующий день узнает об их расставании. – Мне плевать, насколько она богата или ужасна. Ее мстительное настроение заметно угасает, когда Кларк обо всем ей рассказывает. – О чем ты, блядь, думала? – она пораженно трясет головой. – Нет – о чем, блядь, думал Финн? Как он вообще… Я даже не знаю, что сказать, – она вздыхает, пробегая рукой по волосам и распуская свой фирменный хвостик. В этот раз Кларк действительно пытается подавить слезы. Они все еще пробиваются наружу, и Рэйвен вновь вздыхает перед тем, как придвинуться ближе и обнять ее. – Эй, – шепчет она, покачиваясь с ней вперед и назад. – Все будет в порядке. Как-нибудь. Не знаю. У меня просто есть такое чувство в отношении вас. Все будет в порядке. Просто дай ей время, хорошо? – Ты меня не ненавидишь? – удается выдавить Кларк сквозь всхлипы. Рэйвен вздыхает в третий раз. – Я думаю, что ты конкретно облажалась, Кларк, но я никогда не смогу тебя ненавидеть, – честно говорит она. – К тому же, ты уже получила свое от кармы, – она морщится, когда Кларк сильнее в нее вжимается, содрогаясь в плечах от слез. – Черт. Извини. У нее нет возможности слишком долго хандрить. Ее отец. Ее мама. Ее друзья и ее занятия и сообщение от Финна, говорящее, что его уволили – ей едва удалось остановить чуть не накинувшуюся на него Рэйвен. – Ему повезло, что его яйца все еще на месте, – ворчит Рэйвен. – Знаешь, да вам обоим повезло, что вы еще живы. Ты уверена, что Лекса не собирается, ну, знаешь, тебе мстить или типа того? Конечно же она уверена. Она видела это в глазах Лексы, сверкающих и потерянных. Это самое худшее, думает она. Было бы гораздо проще, если бы только она была влюблена. Она бы – нет, она бы не была в порядке. Здесь ничего не в порядке. Но если бы – если бы только Лекса не любила ее в ответ. Ей бы не было так больно. Она бы не сломалась. Несколько месяцев назад Анья сказала ей, что очередная миленькая девочка окончательно сломает Лексу. Она не станет врать, что не знала, кому именно достанется эта роль. Здесь нет иных вариантов. Она не говорит об этом с отцом, потому что не хочет ранить еще и его. Она знает его. Она знает, что он будет чувствовать за это вину, что бы она ему ни говорила. И он все еще слаб. Все еще лечится, медленно вспоминая, как ходить. Рядом с ним на ней легкая улыбка и убеждения, что она в порядке. Лексе нужно время. Это было ожидаемо. Да, она по-взрослому отнеслась ко всей этой ситуации. Да, она дает ей побыть одной. Да, она ходит на занятия, берет чуть меньше смен в больницах и пытается питаться здоровой едой. Нет, внутри она не умирает. Может, самую малость. Только когда думает о Лексе. Она постоянно думает о Лексе. О Лексе, которая ей не пишет; которая не отвечает на ее звонки раз в неделю; которая явно блокирует ее номер, когда она продолжает пытаться. Это к лучшему, говорит она себе. Это правильно. Расстояние. Время. Дни превращаются в недели, недели растягиваются на месяцы, а бокалы вина по выходным превращаются в бутылки. Зима растаивает в весну, и Кларк с удивлением обнаруживает, что с исчезновением последнего снега в ней больше не остается слез. Она смотрит на оживающие деревья в их парке и уже с ужасом думает о следующем Рождестве. «Просто подари мне два подарка на следующий год или что-то такое.» Рисовать слишком болезненно; но она не может остановить себя от заполнения скетчбуков одной только Лексой. Ее челюсть не такая острая, когда ее пальцы смазывают линии карандаша, и она вновь накидывает поверх нее свежие штрихи. Она никогда так не ненавидела День святого Валентина. Рэйвен угрожает сжечь журналы, которые она продолжает покупать, поэтому она начинает их прятать. Каждый раз, когда она проходит мимо стойки с газетами, ее сердце застывает в груди, пока глаза ищут Лексу на первых страницах. Лексу с моделью на своем локте, стройную и высокую и прекрасную, прямо как до Кларк. Но ее там нет. Кажется, Лекса Вудс окончательно закрылась от прессы, и Кларк готова поспорить, что Анья, Линкольн и Индра использовали все свои связи и внушительное количество денег для того, чтобы ни одна ее фотография не попала в печать. Она все равно покупает журналы. Она не знает зачем. Пожалуй, логично что-то купить после двадцатиминутного тщательного изучения всего, что находится на стендах. Возможно, она не хочет показаться сумасшедшей. Возможно, она уже сошла с ума. Хорошо, что ее друзья не знают о письмах. Или это плохо? Скорее всего. Возможно, если бы они знали, они бы заставили ее пережить это и начать двигаться дальше в бессердечной, здоровой манере. Скорее всего, именно это ей нужно. И это не то, что она хочет. Она хочет Лексу. А Лекса пропала. Она не преувеличивает. В какой-то момент, пока Кларк повторяла одни и те же рутинные действия, листая страницы скетчбука и сочиняя письма, которые никогда не отправит, Лекса встала и ушла. Она знает, потому что в какой-то момент она сломалась – снова – и побежала к ней – снова – и стучала в ее дверь, пока к ней не подошел массивный джентльмен с маленькой собачкой. – Ее нет уже месяц, – виновато сообщает он. Раньше они вместе ездили в лифте, говорит ей сосед Лексы. Почти каждый день, утро и вечер. Прошло уже четыре недели с их последней встречи. После этого понять, что произошло, оказывается невероятно легко. Когда она набирает Финна, он оказывается тихим и раскаивающимся. – Извини, Кларк, – говорит он, и она чувствует за него облегчение, когда слышит его вновь искренний голос. – Я больше там не работаю. – Но ты знаешь людей из ее компании. В его голосе слышна легкая улыбка, когда он говорит, что перезвонит через минуту. Она проверяет филиалы. Анья составляет ей компанию, а Линкольн в данный момент исполняет обязанности генерального директора. И никто не знает, когда она вернется или куда поедет следом. Она может быть в Вашингтоне на этой неделе и в Лондоне на следующей. Она хочет Лексу, а Лекса пропала. А Кларк – Кларк делает вид, что она не разваливается на части. Выздоровление отца – одна из немногих вещей, помогающих ей держаться на плаву, и она цепляется за нее. Ее дни состоят из занятий, смен в больнице и больничных визитов. Есть дни, когда она не снимает медицинского халата. В один из таких дней ее мать решает позаботиться о ней в своей странной, нежелательной манере. – Это Найла, – говорит она Кларк одним утром, указывая на высокую блондинку с добрым лицом рядом с собой. – Она педиатр и новенькая в больнице. Не устроишь ей обзорную экскурсию? Ей никогда не приходило в голову дать своей матери пощечину – и нет, Боже, нет, она не хочет этого сделать и в этот раз, конечно же нет – но она думает, что совсем не будет против схватить ее за плечи и немного встряхнуть. – Моя смена начинается через десять минут, и я еще хочу успеть сходить к папе. Кажется, Джаспер сейчас свободен, – и она разворачивается и уходит, не дожидаясь ответа. Ее мать, вполне ожидаемо, закатывает тихую, пассивную истерику. – Найла – отличный врач, – говорит она Кларк за ужином, на который она не хотела приходить. – И отличный человек. Она добрая, образованная и успешная. – Когда Кларк не отвечает, она хмурится, но продолжает. – Тебе стоит хотя бы задуматься о том, чтобы дать ей шанс. Ей стоит. Возможно. Скорее всего. Она просто не хочет. – Мам, я не заинтересована. Извини. Ее мать вздыхает, опуская вилку. – Милая, – говорит она, и тепло в ее голосе не может скрыть раздражения. – Я знаю, что Лекса… много для тебя значит. Но прошло уже четыре месяца. Как бы сложно это ни было, ты должна принять, что она не вернется. – И она знает – она знает, что ее мама просто пытается помочь. Она не может представить, как болезненно для родителей наблюдать, как увядает их ребенок. Но она не может забыть – и, пожалуй, не может простить – как быстро ее мать была готова отпустить отца. Как легко она отказалась от него. И сейчас она хочет, чтобы она отказалась от Лексы. Она спокойно жует, проглатывает и делает небольшой глоток воды. – Я люблю ее, – следом говорит она. – И если мне потребуется принять какую-либо херню, я сделаю это по-своему. После подобного уходить каждый раз становится чуть проще. В этот раз Эбби даже не пытается ее остановить. Она лишь слышит долгий вздох за спиной, покидая квартиру. Это уже третий раз за месяц. Они не говорят об этом. Она застряла в этом бесконечном цикле, и самое худшее в нем – это чувство абсолютной беспомощности. Есть дни, когда она хочет о ней забыть. Иногда. Когда она просыпается ото сна, полного ложных надежд, ложных вещей, ложной Лексы. Когда ее сердце все еще быстро стучит, а кожа все еще помнит призрачные прикосновения Лексы; она зажмуривает глаза и падает обратно на простыни, которые больше не пахнут Лексой, и гадает, захочет ли она когда-нибудь двигаться дальше. В этой боли есть странное, больное удовлетворение. Лекса никогда не пыталась отомстить, и поэтому она делает это за нее. С самой собой. Или, возможно, она просто влюбленная девушка, которая наделала слишком больших ошибок. В последнее время в ее жизни слишком много «возможно». Для большинства людей, однако, она выглядит, словно поправляется. Она старается чем-либо занимать свои руки, потому что знает, что в противном случае Рэйвен присоединится к попыткам ее матери помочь, и она не готова к командам и прочим гостям. Каждое ее оправдание обоснованное. В конце концов, она учится на медицинском, работает на полставки и навещает отца в больнице. Рэйвен была права, когда несколько месяцев назад говорила, что она получит свое от кармы. До сих пор получает, и она не протестует. В тот день, когда ее отца наконец выписывают из больницы, она вновь видит Лексу. Звучит, как самый счастливый день в ее жизни. Если бы. Это даже не плохая встреча в сравнении с тем, как обычно проходят встречи с бывшими, которым ты разрушила жизнь. Но у Судьбы странное чувство юмора. Во-первых, она говорит с матерью по телефону, когда это происходит. – Да, я взяла капусту, – в тысячный раз сообщает она, закатывая глаза. – Но я не понимаю зачем. Мы оба ее ненавидим, – она и Джейк. В ее поисках ей даже пришлось пойти в этот странный дорогой супермаркет, полный полезной еды, поэтому она определенно не в восторге от настроя ее мамы поиграть в Марту Стюарт. – Не припоминаю твоих возмущений, когда ты чуть ли не вылизала тарелку в прошлую пятницу, – напоминает ей мама на другом конце провода. – Ты взяла сладкий горошек? Она уже собирается прорычать да, когда понимает, что не уверена в наличии горошка в своей корзине – в ней слишком много зеленых продуктов. – Эм, – бормочет она, зажимая телефон между плечом и ухом и перерывая овощи в корзине. – Погоди. Я сейчас – черт! – Кларк? – тихо и отдаленно отдается голос матери из упавшего в нескольких футах от нее, растянувшейся на заднице от столкновения с кем-то, телефона. Потому что она не смотрела, куда шла. – Ты в порядке? Кларк? Из всех возможных дорогих, претенциозных супермаркетов, думает она, поднимая взгляд. Из всех возможных дней. Лекса смотрит в ответ с открытым ртом и широкими глазами. – Кларк? – они одновременно поворачивают головы и смотрят на телефон, и Кларк поднимается на ноги, поднимая его с пола. – Что случилось? – Мам, я – я в порядке. Перезвоню позже, – она сбрасывает вызов, прежде чем Эбби успеет что-либо еще от нее потребовать. «Почти пять месяцев,» проносится в ее голове под нервный стук сердца. «Пять месяцев. Почти пять месяцев.» Она задается вопросом, не начала ли она видеть галлюцинации, когда Лекса продолжает стоять на месте, совершенно не двигаясь и мечась глазами по ее лицу, словно она тоже не может в это поверить. Она почти убеждает себя, что это лишь сон, когда Лекса наконец моргает и нагибается, молча собирая овощи Кларк обратно в корзину. Она следует ее примеру, жадно и максимально незаметно впитывая образ Лексы глазами. Должно быть, она только что пришла, поскольку в ее руках нет корзинки. Зная Лексу, она здесь максимум за парой вещей, не больше. Ее костюм черный и резкий, ее каштановые локоны все еще идеальные, прямо как и ее простой макияж. Она поразительно собранная, вот только что ожидала Кларк? Что она будет бродить по улицам в трениках и с ведром мороженого подмышкой? Она не знакома с режимом Лексы после расставаний, но она сомневается, что подобное в него входит. Они одновременно медленно встают, и Лекса быстро проходит языком по слегка приоткрытым губам перед тем, как протянуть ей корзинку. – Вот. Почти пять месяцев, думает Кларк с внутренней пораженной улыбкой, и первое, что ты мне говоришь – это «вот». – Спасибо, – все так же пораженно отвечает она. Вся эта ситуация – более, чем слегка сюрреалистичная. В последнюю их встречу Лекса сказала ей никогда не возвращаться. Сейчас– Дерьмо, думает она с распахивающимися шире глазами, прежде чем в спешке начать прояснять любые возможные недопонимания. – Я не – я тебя не преследовала, – быстро говорит она. – Я не знала, что ты здесь будешь. Я даже не знала, что ты уже вернулась. Я просто… Папа сегодня возвращается домой, и маме понадобилась капуста. И-и другие полезные продукты, – она роняет глаза на корзинку, которую прижимает к груди, и взгляд Лексы тоже на нее падает, а широкие глаза все так же слегка шокированы. – Я здесь не потому что… – О, эм, – наконец говорит Лекса, когда Кларк замолкает и беспомощно на нее смотрит. – Я и не думала. – Она вновь бросает взгляд на корзину. – У меня почти не было времени на раздумья. Извини за то, что я в тебя врезалась – я не смотрела куда иду. – Ее выражение лица становится немного смущенным, прежде чем она нагибается и что-то поднимает с пола. Телефон. Она, скорее всего, смотрела на него, когда одновременно с Кларк поворачивала за угол. Желание прикоснуться к ней – убедиться, что она действительно здесь – неожиданно становится таким всепоглощающим, что ей приходится крепче прижать к себе корзинку. – Да. Я тоже. Она наблюдает, как Лекса кивает. – Отличные новости про твоего отца, – на этой фразе Кларк чуть не падает на колени, потому что – именно с этого все началось, с ее отца. Вот только в тоне Лексы нет горечи. – Поздравляю. Она так больше не может. – Лекса, – от произнесенного из ее уст имени она не дергается; однако Кларк не пропускает, как слегка сжимается ее челюсть. – Это не работает. Лишь на секунду лицо Лексы поглощает тень. – Я не собираюсь устраивать скандал, – бесстрастно говорит она. – И бежать отсюда я тоже не собираюсь. Мы взрослые люди. Конечно же нет. Кларк не ждет от нее подобного. Но она так же – она думает, что глубоко внутри Лексе это нужно. Возможно. – Я знаю. Но еще я знаю, что… Что я заслуживаю совершенно иного после того, что я сделала. Глаза Лексы внезапно становятся резкими и напряженными. – Я не хочу слышать твоих извинений, – холодно говорит она. Кларк знает. И еще она знает почему. Извинения не помогут. Они ничего не поменяют. Не сейчас. – Хорошо, – она чувствует соль, когда сглатывает. – Я просто… Если тебе понадобится–, – кричать. Ломать вещи. Орать и бушевать. – --Я все еще живу в своей квартире, и… – взгляд Лексы сверкает опасным нефритовым оттенком, и она начинает отступать. – Нет, я не имела в виду – черт. Я не – я не до конца понимаю, что я пытаюсь сказать. Лицо Лексы не выражает никаких эмоций. – Как и я, – отмечает она. Бросает взгляд на часы, и Кларк знает, что эта странная встреча подошла к концу. – Теперь, если ты меня извинишь. Я немного спешу. – Я – да. – Она не отводит взгляда с лица Лексы. Здесь и сейчас – это может быть последний раз, когда она ее видит. Теперь ее лицо, когда у Лексы появилось время взять себя в руки, словно высечено из камня. Красиво. Великолепно. Лекса не отвечает на ее прошептанное «пока» и, коротко кивнув, исчезает. Кларк ждет, когда она окончательно пропадет из виду, хватается за одну из полок и опирается о нее, медленно вдыхая и выдыхая в неудачных попытках успокоить свое неистово колотящееся сердце. Она не знает, чего ждала во время их с Лексой следующей встречи, но определенно не этого. Это должно было произойти определенно не так. Она еще меньше готова к тому, что происходит на следующий день. Он начинался так спокойно; она провела бессонную ночь дома у родителей, и утром отец приготовил оладьи с помощью «двух его самых любимых девочек». Она сходила на занятия и заняла себя парой дел, все это время прокручивая вчерашнюю встречу в голове. Анализируя, что она могла сказать и к чему это могло привести, и одновременно осознавая, что она определенно не готова двигаться дальше. И Вселенная решает ей об этом напомнить, когда она заходит домой за чистой одеждой. Каким-то образом она знает, что это Лекса, когда слышит стук в дверь, хоть и боится в это верить. Рэйвен всегда звонит или пишет перед тем, как зайти, а остальные не появляются у нее дома, если она их не приглашает. И этот стук иной. Решительный. Безропотный. Если бы вчера она не была такой забывчивой – если бы она взяла больше одежды, чтобы протянуть неделю у родителей – она бы пропустила Лексу. Лексу, которая стоит у нее в дверях. Растрепанную. Растерянную. Она не говорит ни слова, продолжая стоять, словно не уверена, зачем сюда пришла. Кларк тоже застывает, и как бы ей ни хотелось привести свой рот в рабочее состояние, он не хочет с ней в этом сотрудничать. Она здесь. Кларк не знает, сколько они так стоят, то встречаясь взглядами, то отводя глаза, но затем мускулы на челюсти Лексы напрягаются, и она выходит из своего моментального оцепенения. – Лекса, – выдыхает она. – Привет. Ты – извини, проходи, – она пятится назад в квартиру, пропуская медленно и осторожно проходящую Лексу. Ее лицо нечитаемо, и Кларк закусывает губу, дабы остановить ее от дрожи. Она готовит себя к очередному напряженному, безмолвному столкновению, когда Лекса низким голосом начинает говорить. – Почему ты сказала мне, что все еще здесь живешь? Кларк моргает. Честно говоря, она ожидала не такого вопроса. Но взгляд Лексы неожиданно загорается зеленым пламенем, и она спешно отвечает. – Я – я не знаю. Лекса определенно хотела услышать иной ответ. – Почему ты сказала мне, – вновь произносит она, медленно шагая в ее сторону, – что все еще здесь живешь? Она хочет дать ей ответ, который ее устроит, но она не врет. Она не знает. – Я – Лекса… Она так близко. Она так близко, что она чувствует ее запах, почти ощущает ее на языке, и она не останавливает себя от глубокого, упивающегося ее ароматом вздоха. Позволяет ему наполнить легкие до краев и сжимает кулаки, дабы не протянуть руку и не провести по ее щеке дрожащими пальцами. – Почему ты мне это сказала? – повторяет Лекса – почти умоляет, и Кларк моргает, когда ее глаза начинает щипать от влаги. У нее нет ответа. Она не хочет давать ей этот ответ, потому что это все глупая, глупая, отчаянная надежда, укрепившаяся корнями глубоко в ее груди, заставила ее вчера говорить те вещи, и она знает, что Лексе это не нужно. Но Лекса – она всегда отлично читала Кларк, когда хотела, и этот чертов ответ уже высечен на ее лице, проливаясь из голубых глаз, медленно встречающихся с зелеными. Это разрушит нас обеих, думает она с внезапным спокойствием. Это максимально далеко от здоровых отношений. Но она не останавливает рваного вздоха, когда Лекса подается вперед и запечатляет на ее губах быстрый поцелуй; как и не отстраняется, вместо этого позволяя своим рукам двигаться самостоятельно, цепляясь за гладкую серую рубашку Лексы. Затем – к ее плечам. Страшась, что она упадет, если не будет за нее держаться. Страшась, что она в любую секунду потеряет сознание, потому что прошло уже пять долгих, жалких, холодных, мертвых, мертвых месяцев, но теперь ты здесь, ты здесь, и ты такая же на вкус и такая же на ощупь и я не могу – я не могу – – Это, – выдыхает Лекса, первой разрывая поцелуй, и создает между ними небольшое расстояние, когда Кларк пытается последовать за ее губами, – это не то, чем может тебе показаться. – И она прекрасно понимает значение ее слов, когда видит ее глаза. Холодные. Сдержанные. Осторожные, когда оглядывают ее лицо в поисках малейших признаков слабости. Она знает. Сейчас их окружает неотвратимость страданий, и она позволяет этому себя захлестнуть. Она не выйдет из этого невредимой. Вот только – она приветствует это. Неотвратимость быть сломанной. Она не останавливает себя от этой ошибки, и даже не хочет пытаться. – Я знаю, – ее глаза ни разу не покидают лица Лексы. Ее глаз и ее губ и ее дрожащих ресниц. – Я знаю, – повторяет она, сминая рубашку Лексы на плечах в своих кулаках. «Я знаю, но я – все, что ты захочешь мне дать, я приму, потому что это бесконечно лучше, чем совершенно тебя не иметь.» Она проглатывает рвущиеся наружу слова, когда губы Лексы вновь впиваются в ее, и лишь вздыхает, когда ее поднимают в воздух и несут до кровати короткими, целенаправленными шагами.