А вода холодная

Иссиня-черное ночное небо такое темное, что Освальд чувствует себя неуютно, что кажется, он — песчинка, что мир слишком огромен и страшен для него одного. Из квартиры лучится искусственный свет, Джим дома, но разговаривать с ним нет никакого желания. Их обоих сковывает неприязнь. Освальд на балконе обнимает себя руками, впивается пальцами в собственные плечи и сминает ткань пижамной футболки. Ему холодно, но здесь лучше, чем внутри. Джим вечно смотрит на него осуждающим, не лишенным презрения взглядом, как у любого бравого полицейского, уверенного в своей непорочности. Только вот Джим запятнан по уши собой и Освальдом. Его представление — фарс, нелепость, лицемерие. Он хочет посадить Нигму в тюрьму — именно поэтому Освальд все еще здесь. Но неровен час, когда надежды Джима угаснут, и он без тени сожаления вышвырнет Освальда за дверь. Идти некуда, и думать об этом бессмысленно — все равно не найти приюта хотя бы на время в городе, где тебя ненавидят все. Неудавшийся мэр, разбитый мафиози: тонна врагов и ни единого друга. Дверной звонок по-издевательски дребезжит. Джим не торопится открывать, а может, и вовсе не планирует этого делать. Звонок все еще работает, издает свой резкий, бьющий по мозгам напев. Освальд спешно отодвигает скрипнувшую дверь балкона и выходит в комнату. В светлой кухне Джим задумчиво сидит за столом. Идеально выглаженная белоснежная рубашка, завернутые рукава до локтей, ладони, сложенные в замок, прикрывают постоянно серьезное лицо Гордона. От него не пахнет алкоголем или отчаянием — от него разит усталостью. Это хуже. — Ну? — выдыхает Освальд, смеряя его яростным взглядом так, как если бы у него было право ругаться с хозяином своего временного пристанища. — Не откроешь? В дверь продолжают ломиться, и он закатывает глаза. Хочется пойти, открыть и с разбега ударить звонящего лбом о стену. Чтобы свежая кровь размазалась по дешевой подъездной краске, чтобы послышался тихий стон и звук безвольно падающего на пол тела. — Ты в курсе, что это невежливо, заставлять гостей ждать? — Так же как и приходить к кому-то в гости без приглашения. Джим вздыхает и снова смотрит на него, снова снисходительно, снова как на мусор, но теперь и с ноткой обреченности. — Слушай, — Освальд делает несколько привычно неровных шагов и кладет ему руку на плечо, выдавливая из себя примирительную улыбку. — Открой эту чертову дверь. Джим косится на ладонь, скидывает ее и поднимается. Теперь, когда он выпрямился во весь рост, Освальд чувствует себя жалким и крошечным без пистолета за пазухой. Такой большой и широкоплечий. Не такой высокий, как Нигма, но вселяющий не меньший дискомфорт. Освальд не понимает, не может понять, как эти двое раньше вызывали у него доверие. Как ему только в голову взбрело им открыться, как вообще можно открываться людям. Джим смотрит на него несколько секунд прежде, чем двинуться в направлении прихожей. Освальд провожает его взглядом, облегченно вздыхает и вспоминает, что нужно спрятаться. Квартира маленькая, идей не находится, его взгляд падает на балкон, и вот легкие снова заполняет морозный воздух. Освальда скрывает часть стены со старой плотной бежевой занавеской. Он жмется к краю, хоть и абсолютно уверен, что здесь его не будут искать. Джим Гордон слишком честный, чтобы не сдать его полиции. Он бы не стал держать пропавшего Пингвина дома. Так думают все. Освальд сжимает пальцами перила балкона. Он и сам не до конца в курсе, почему Джим так милостив. — Он здесь? Освальд нервно вздрагивает, когда слышит знакомый женский голос. Барбара Кин, так бездарно притворявшаяся его другом, пришла расквитаться. Должно быть, сейчас все преступные группировки под ее каблуком. Избавляется от соперников. — Кто? — в голосе Джима звучит упрямство, но он никудышный актер. Барбара довольно глупа, чтобы повестись на это, и Освальд молится всем Богам, если на свете есть Боги, чтобы остаться незамеченным. — Пингвин, — а вот этот голос заставляет Освальда распахнуть глаза так широко, что они начинают слезиться от ветра. Он моргает несколько раз, крепко держась за перила, будто один только голос может скинуть его на землю. — Пингвин мертв, — огрызается Джим. — Пингвин жив, — еще громче и в той же манере отвечает Барбара. Возникает пауза, словно для того, чтобы разрядить обстановку. Но она не разряжается, она добирается даже до Освальда, поражая его тело резкими микро-уколами. Если Барбара не раскусит Джима, его раскусит Эдвард. Эдвард, пришедший добить его. Освальд уже не знает, что осталось добивать. Он — марионетка, истерзанная кукла с торчащими иглами из тряпичного тела. Он просто хочет спрятаться, он даже не чувствует ту жажду власти, которая двигала им долгие годы. Из него вынули душу и засунули обратно: промокшую, продрогшую, пустую. Освальд только сейчас понимает, что на улице не жаркое лето, а он в тонкой пижаме. Он забыл о ветре, о мурашках на коже — теперь их вызывает не холод, а страх. Эдвард Нигма в нескольких метрах от него, и как же сильно Освальду хочется держаться подальше. Эдвард делал ему больно десятки раз, и это только за последнее время. Если он решит убить Освальда, если он все-таки доведет дело до конца... это станет облегчением. Смерть лучше, чем быть в руках у человека, который знает все уголки твоей души, ее неровности, темные и светлые места, который знает, как ее погладить, приласкать, встряхнуть, который знает где нажать и что дернуть, чтобы ты погибал в конвульсиях от боли или растворялся от счастья. Освальд любил когда-то Эдварда так сильно, что вручил ему самое опасное оружие на свете — себя. — Не говори ерунды! — огрызается Джим, и Освальд резко прислушивается. На мгновение он, кажется, выпал из разговора, но нельзя пропустить ни звука — от этого зависит его жизнь. — Джимми, — громкий театральный вздох Барбары. — Я знаю тебя, как облупленного, и… — Пингвин — игрок. Был бы он жив, уже давно вернулся бы в кресло мэра и забрал бы все, что ему принадлежало. Барбара пораженно хмыкает. — Логично, — раздается цоканье каблуков и отдалившееся: — Я же говорила, что это пустая трата времени. Идём! Неужели так просто? Освальд чувствует подвох, ведь пустоголовию тоже есть границы. — Иду-иду, — голос Эда намного менее безразличен. Освальд с легкостью разгадывает в его интонациях интерес. — Джимбо, Джимбо, Джимбо… Тишина. Освальду не терпится выглянуть и увидеть происходящее своими глазами, но он слишком труслив, чтобы показываться Эду. — Можно пройти? — Нет. Звучит щелчок, такой знакомый родной щелчок — пистолет снят с предохранителя. — Чуть что, сразу за оружие, да? — разочарованно выдыхает Эд. — Ну почему ты такой скучный? — Убирайся. — Я же к тебе с сюрпризом! Ты любишь бомбы, Джим? — из Эда вырывается смешок. — Я припас одну для тебя. И она взорвётся… — Освальд закатывает глаза, поражаясь этой безвкусной банальности, — через пять минут. Но я могу все остановить. Если ты пустишь меня в квартиру. Сколько людей живет в этом доме, Джим? Пингвин того стоит? Освальд уже знает его решение: он того не стоит. — Пингвина здесь нет. Освальд осматривается в поисках чего-то массивного, чем можно было бы оглушить Эда. Как назло, он ничего не замечает. Тут высоко. Освальд кидает обреченный взгляд на соседский балкон и понимает, что, вероятнее, сорвется, чем откроет себе путь на свободу. Он благодарен: Джим специально тянет для него время, но его старания напрасны. — Тогда я пройду? И Освальд слышит шаги: тяжелые, громкие, быстрые. Он вжимается в стенку, стараясь скрыться за ней и не дышать, но Эдвард ближе. Несколько стремительных секунд, дверь балкона распахивается, занавеска отходит в сторону, и Освальда лишает дара речи жар, внезапно вторгшийся в его заледеневший мирок. Он не сразу понимает, почему его целуют, пока в поясницу больно не врезается перило балкона. Его сейчас столкнут. Это отвлекающий маневр. Освальд хватается за Эда, желая отстраниться, но Эдвард удерживает его за талию, обнимает, прижимает к себе — так Освальд не упадёт. И Освальд теряется. Кажется, за всю жизнь Освальд не чувствовал столько страсти, обрушившейся на него. Сначала ему хочется поддаться, отвечать, но он быстро вспоминает, кто с ним, и отрывается. — Нет, — это все, что нужно сказать. Воздух кажется прохладней после того, как одурманивающие прикосновения исчезают. — Прости меня, — Эд смотрит на него сквозь очки своими слишком чёрными глазами. И Освальд видит раскаяние. — Прости меня за то, что напугал, за то, что осквернил тело твоего отца, за то, что разрушил твой бизнес, за то, что испортил репутацию мэра, за то, что хотел убедить тебя в том, что ты не умеешь любить. Прости меня за то, что выстрелил. За то, что держал в заложниках. — И за то, что вытащил из реки, извиняйся. Эдвард замирает с огромными стеклянными глазами. Его нижняя губа дрожит, он глубоко вдыхает, собираясь с мыслями. — Ты любишь жизнь. Ты не хочешь смерти, — он говорит это с таким упрямством, будто от этого что-то изменится. — Я люблю свою жизнь, — соглашается Освальд, — но она уже давно не моя. Она в руках человека, который больше всех на свете меня знает и ненавидит. Эдвард судорожно мотает головой и складывает руки в молитвенном жесте. — Послушай, я тебя не ненавижу, я… — он встряхивает руками, отводит глаза, и Освальду кажется, что они даже блестят. Свет или слезы? — Я люблю тебя. Освальд должен прирасти к полу, удивиться, испугаться, но он лишь спокойно улыбается. Это было очевидно еще тогда, в доках. «Хладнокровное убийство любимого человека изменит тебя». И посмотрите на Эдварда — он рассыпается. — А я все еще люблю тебя, — Освальд делает маленький шаг и смотрит снизу вверх на человека, который так долго был ему дорог. — Некоторые поступки, Эд, — Освальд кладет ему ладонь на плечо и мягко сжимает, — некоторые слова. Их можно простить, но нельзя забыть. Они переходят черту, и с этим ничего не поделаешь. Я люблю тебя. Я люблю то время, что мы провели вместе. Я люблю ту надежду, ту силу, то вдохновение, что ты мне дарил. Я люблю и благодарен тебе за это. Но мне страшно на тебя смотреть, мне правда не по себе. И сейчас ты запутался, но когда ты очнешься и вспомнишь, что я убил Изабеллу... Несмотря на прощение, мы не сможем больше друг другу довериться. Мы токсичны, Эдвард. Мы ядовиты друг для друга. И я уже ничего не испытываю, глядя на тебя, кроме страха, что ты выкинешь дальше. — Я же говорил, что больше никогда… — Отпусти меня, Эдвард. Ладонь Освальда соскальзывает с его плеча по мягкой, ярко-зеленой ткани дорогого элегантного пиджака. Ему больно, но не так больно, как когда его привязали к машине и попытались разъесть кислотой. Ему больно, но не так больно, как когда в него выстрелили на причале. Ему больно, но это правильно. Пораженный участок его жизни нужно отсечь, ампутировать. После этого будет легче. Да, он останется инвалидом, но он привыкнет: это лучше, чем дождаться загноения и заразы, проникшей в кровь. Небо по-прежнему черное, а они как будто бы на пустоши. Ветер треплет его волосы, ветер забирается под одежду, но никогда не будет холоднее Готэмской реки. Освальд знает, что видит Эда не в последний раз, но в последний раз говорит с ним, как с другом. Как с другом, который рисковал собой ради того, чтобы Освальд понял, что люди его любят. Как с другом, который закрыл его своей спиной и чуть не поплатился за это жизнью. Как с другом, который направлял его. У Освальда больше никогда не будет таких друзей. Губы Эда размыкаются, он хватает воздух ртом, желая что-то сказать, но так и не решается. Ни одно слово на свете не вернет то, что было раньше. — Я никогда тебя не забуду, Эд. И Эд уходит. Он не отвечает ничего, он наконец-то понимает. Любовь бывает опасна. Любовь бывает нездорова. Любовь — это слабость. А им нужно быть сильными, им обоим. Освальд знает, что его ждет еще куча проблем. Он выйдет с балкона, и Джим его вышвырнет. Все, что было нужно Гордону — компромат на Эда. Он прекрасно слышал его признание. Где-то внизу находится Барбара. И, возможно, она видит его на балконе и уже целится из ружья, но Освальду не хочется проверять. Его ждут люди, люди, которые теперь его ненавидят и презирают — он все еще их мэр. Мать говорила Освальду: «Настоящая любовь бывает лишь раз в жизни. Если ты нашел ее, беги к ней». Освальд переломал все ноги в этой безумной гонке. Его мама была святой, а еще непростительно наивной. Освальд оседает на пол и снова обнимает себя руками. Ему больше не хочется бегать. Ему холодно, холодно, холодно. Он устал.