Звезда Эрцгаммы

2010 г. Май. Щёлкнула у самого лица зажигалка. Я втянул в себя дым и тут же выпустил его через ноздри, быстро заморгав. Роуз бы рассердилась — ненавидит запах курева. Итак… Что там? Продолжение? А… Новая ступенька, следующий аспект, очередной фактор моей запутанной истории. Ещё одна личность. Мои руки прикладывают к невидимой доске и разглаживают по периметру новую фотографию. На ней — мой лучший друг, Пауль. Не такой важный элемент, на самом деле… Но именно эту шестерёнку вогнала в механизм моего кошмара Роземари. Она познакомила меня с Паулем, и он, как и девушка, оказал невероятное влияние на ход событий. Нас объединяло немногое — и его подсознательные, инстинктивные попытки предотвратить надвигающуюся катастрофу, о которой он не знал, только ухудшили положение дел. Возможно, начни мы общаться раньше, чем за четыре года до этого кошмара, нам бы удалось всё исправить. Или же… Или же раньше нам удавалось. Кто знает, сколько раз нам удалось избежать проблем? Мы могли и не догадываться о их появлении, и всё-таки они обходили нас стороной. Но не в этот раз. Я помнил ту нашу обещанную Роземари встречу, которая стала для нас обоих судьбоносной. Роуз снова не прогадала: именно с ним мы сошлись лучше всего. Противоположности притягиваются — так говорят? Вот мы и сблизились: шутник и молчун, шумный и тихий, добрый и равнодушный. Я не знал, что его держало рядом со мной, равно как я не знал, что держало рядом со мной Роземари. Я не знал, что держало рядом с ними меня. Пауль и его странные мысли, его философские размышления и глупые шутки. Тот, кто пытался меня предостеречь, но, не рассчитав дозу моей упрямости и самовольности, сам толкнул в руки кошмара. Может, если бы он знал меня больше четырёх лет, он бы поступил по-другому? Впрочем, он всегда был и так и остался единственным человеком, кто знал о моём прошлом больше, чем кто-либо другой. Я не знаю, и уже вряд ли узнаю, случилось бы всё по-другому или нет. В голове мелькнул очередной флэшбек, в который я безропотно нырнул с головой. 2008 г. Декабрь. Я разглядывал свои сцепленные на коленях руки, не поднимая головы. Пауль, в свою очередь, сверлил моё лицо взглядом, полным непонимания, раздражения и беспокойства. Его глаза раз за разом метались к моей спине, где под плотной тканью рубашки скрывались расцвевшие годы назад на коже белые, легко узнаваемые полосы, замеченные им какую-то минуту назад. Именно его возглас «Это что?!» так смутил меня и как будто снова лишил дара речи. — Рих? Может, хоть что-то скажешь? Откуда эти?.. Кажется, он даже не может подобрать слово, чтобы охарактеризовать увиденное. Честно, я и сам не знал, как их обозвать: порезы, глубокие ссадины? Их наносили не лезвием, а ударами, в таком случае, они не считаются резаными ранами? — Да так. — пробубнил я, понимая, что он не отвяжется и то, что я не хочу продолжать эту тему, только ещё больше возбудит его интерес. — Так, просто скажи мне, как ты получил это? Кто это сделал с тобой? Ты же понимаешь, что «неудачно упал в детстве» уже не котируется? Жаль. Именно это оправдание я использовал, когда люди замечали одну из моих древних ран. Правда, до того они просто не видели в полной мере ту россыпь тонких длинных бугристых белых линий, что складываются в настоящий узор на моей спине, уродуя её до неузнаваемости. — Я не хочу об этом говорить. — а что я мог сказать? Любое слово о ранах привело бы меня к истории моего прошлого, а я этого не хотел. Не хочу, чтобы моя красивая легенда раскрылась, пусть даже для одного человека. Единственный, кто знает мою правду в этом городе — моя бабушка. Ни Роземари, ни Кларис, ни Гюнтер… И Пауль не должен узнать. — Рихард. — он был прямо как бдительная мамаша: если называет полным именем, пощады не жди. Я поднял голову, чтобы позволить Паулю наконец взглянуть мне в глаза, в то время как я смотрел на его лоб — до сих пор не могу заставить себя скрещивать взгляды с людьми. Прямо какая-то патология. — Рихард, лучше поделись этим. Я догадывался, что у тебя в жизни что-то не так, что когда-то что-то плохое случилось и изменило тебя. Что, так видно? Я-то думал, что свою роль хиляка и тихони играю божественно. И в чём же я спалился? — Рих, если ты мне не доверяешь, я не могу тебя заставить. Но неужели тебе не станет легче, если ты поделишься? Роуз тоже ведь не знает? Да уж, он в легенду про отца, который терпеть не мог ублюдка жены и всячески третировал его, точно уже не поверит. Странно, что даже Роземари поверила. А Пауль не такой. Неспроста его в компании называют «психологом». Видит всё, каждое шевеление души собеседника. Его слова о том, что мне станет легче, если я разделю своё горе с кем-то ещё, покоробили. Люди, особенно когда они твои друзья, бывают ужасно самоуверенными. Наше общение не обязывает меня делиться с тобой сокровенным. С другой стороны… Может, и правда полегчает. — Ну чего ты молчишь? Скажи уже хоть что-нибудь. — Я не хочу говорить об этом. — я вновь опустил голову, чувствуя себя ещё более неуютно, чем раньше. Какие-то десять минут назад мы болтали о всякой чепухе, а тут вдруг это. Ну вот за что? — Не могу понять. Роуз вообще в курсе? Это… Это же не она?.. — Нет, конечно! — Тогда кто? — Отец. — выпалил я. — За что? — судя по его тону, он не поверил и теперь просто ищет зацепку, чтобы ткнуть меня в неё носом. — Мама родила меня не от него. — Вот как? Я слышал эту историю. Потрудись придумать чего понатуральнее. — Послушай, я… — Кто оставил тебе эти шрамы? — Это допрос? — Я знаю, что с твоей жизнью что-то не так. Не складывается. Очень много пробелов. Ты что-то от нас скрываешь, так? — Если скрываю, не значит ли это, что и сейчас ты не выпытаешь у меня ни слова? — Значит, скрываешь? — Скрываю. Пауль откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул. Я бросил на него незаметный взгляд — думает. Ну, пусть подумает. Может, дойдет до чего полезного. — Это был не твой отчим. — сказал он наконец. — Кто-то другой оставил тебе эти шрамы. — Возможно. — Это значит «да»? — Это в равной степени значит и «да», и «нет». — Я не буду играть с тобой в эти дурацкие игры! — он аж покраснел от раздражения. — Сам начал. Я не хочу говорить об этом. — Знаешь, что? Я знаю, кто ты на самом деле. Хитрый ход. Притвориться, что знает ответ, чтобы подопытный сам его по дурости назвал. Вот только Пауль не рассчитал, что я и сам — тот ещё лгун, и все эти штучки люблю, знаю, практикую. — И кто же я? — подыграю ему. Просто интереса ради. Может, потерпев фиаско, отцепится — зализывать раны ущемлённого самолюбия. — Кто сейчас? Рихард. А раньше ты был кем-то другим, и ты сам это прекрасно осознаешь. А вот это уже интересно. В принципе он прав, но ведь подобное можно сказать практически о любом человеке. Люди меняются постоянно. Даже я. — Я думаю, ты приехал сюда, чтобы избавиться от прошлого. — продолжал Пауль. — Я наблюдал за тобой с того самого момента, когда Роуз привела тебя знакомиться с нами. Так вот, ты до сих пор остаёшься тем, от кого ты бежишь. Где ты жил раньше? Ты ведь не из Штернберга? — В Берлине. — я невольно заинтересовался его доводами. Между бровями Пауля залегла крошечная складка. — А когда приехал? — Восемь лет назад. — Тебе было… Шестнадцать? — Семнадцать. Но какая разница? — И от чего же ты бежал? Его слова вызвали у меня нервный смешок. — Ох, не поверишь. От школы. Я в колледж тут поступил, забыл? Жил у бабушки Анны. — Вот не ерничай!.. Тогда всего один вопрос. Только ответь на него честно. Договорились? Ты ответишь, а я выскажу свою версию. А там уже твоё дело — посвящать меня или нет. — Поглядим. Что за вопрос? — Ты гей? Тут я даже поднял на него взгляд: — Что? — Ты гей? — на полном серьёзе повторил тот. Я осознал, что начинаю неслабо так подвисать. — Ты сейчас серьёзно? — я начал конкретно так недоумевать и даже задумался на секунду над его вопросом. — Пауль… У меня девушка есть. Ты чего? Какой гей? — Девушка — не показатель. Может, би? — допытывался Пауль. — Что за идиотизм? Нет! Я не против, если ты из таких, но… — Да не такой я… Господи. Ладно. Вопрос неправильно поставил. Скажем так… Ты когда-нибудь терял анальную девственность? — Что? — тем же тупым тоном повторил я. Нет, я точно чего-то не догоняю. Мы же вроде говорили о моём прошлом? Он же не собирается сейчас мне предложить?.. Что за бред? Не понял что-то. — Господи, Рих! — Пауль болезненно сжал пальцами переносицу, и только тогда я понял, что эти вопросы и ему самому неприятны. Именно это меня запутало ещё сильнее. — Тебя ебали? Ты бывал под мужиком? — Пауль! — Да или нет? Только честно! Просто ответь! — Я не понимаю, зачем тебе это знать. — я попытался успокоить взвившуюся фантазию, но как-то не получилось. — Вопрос не связан с темой, на которую мы говорили! — Ответь, Рих. Да или нет? Тебя трахал мужчина? Мда. Да ещё этот его тон, как будто от моего ответа зависит его жизнь… Может, это тот самый момент, когда мой ответ может решить будущее нашего общения? Если я скажу «да», останусь для него опущенным петухом или что-то в этом роде? Если скажу «нет», он вздохнет с облегчением и навсегда забудет наш разговор? Но почему именно сейчас? Чем его вопрос связан с моими шрамами на спине? Хотя… Кое-чем, конечно, связан. Вот только он не должен был знать это. Или подобные предположения — лишь игра моей паранойи? — Да или нет, значит? — произнес я, поднимая глаза на него. — Не знаю, зачем тебе это, но да. Было дело. — я не чувствовал ничего, когда говорил эти слова. Пауль секунд десять смотрел на меня, а затем сцапал со столешницы свой телефон. — Ясно. — он разорвал зрительный контакт, опуская глаза на экран и что-то быстро набирая там. Странно, я не слышал звука оповещения. «Ясно». Типа — «так и думал, что ты пидор, но я слишком хорошо воспитан, чтобы послать тебя»? Хотя… Он же вроде нейтрально относился к сексуальным меньшинствам. По крайней мере, всегда предпочитал порно с лесбиянками. Или нельзя сравнивать дрочилово с дружбой? Что теперь? Он взял телефон, чтобы ненавязчиво намекнуть, что мне тут больше не рады? Я должен уйти или что? Но он решил всё раньше, чем я успел шевельнуться, когда отложил телефон и пристально посмотрел на меня. — Свен Шульц. — сказал он. На экране телефона была открыта интернет-статья с моим делом. С делом Свена. И вот тут я реально охренел. Так просто? Побои, изнасилование и намеки на поддельную личность привели его к моему настоящему прошлому? Пара каверзных вопросов и интернет — единственные инструменты, необходимые, чтобы превратить весь мой план и легенду в кучку пепла? — Твоя фотография нигде не фигурировала. — произнёс Пауль. — СМИ защищали тебя, ведь ты был единственным, кто спасся, и тот человек мог найти тебя. Потому никто здесь не знал, что ты и есть Свен Шульц. Тут написано, — он кивнул на телефон с открытой статьей, — что ты не помнишь почти ничего из произошедшего тогда. Это правда? — В некоторой степени да. — нет смысла отнекиваться. Он уже сам докопался до всего, что ему было нужно. — И про звезду… как её… — Эрцгаммы. — Да, про звезду эрцгаммы… Что-то помнишь, значит? — Я перечитал кучу статей на эту тему, отсидел с полусотню разбирательств и допросов. — Ну и? Вспомнил что-то? — Это было ещё в Берлине, Пауль. Здесь я не занимался этим, потому что не хотел вспоминать. — Вот как. Значит, он тебя?.. — Пауль замолчал. — Насколько я знаю, изнасиловал и исхлестал какими-то плетьми. Вместо спины месиво было, потом зашивали. — наверное, я говорил об этом слишком равнодушно. Но я правда не испытывал ничего такого по отношению к произошедшему. Никогда не испытывал, потому что забыл в тот же день. Чётко помню, как пережил те операции, а как попал в больницу — нет. И слава богу, наверное. Не хочу страдать от ночных кошмаров. — Как ты спасся? — вопрос был явно риторическим; Пауль беспрестанно качал головой, потрясённо глядя на меня. — Безумие какое-то. Ты же понимаешь, что за тот цикл был единственным, кто выжил? Он убивал всех. — Пауль, мне всё равно, понимаешь? Я не Свен. — Как тебе может быть всё равно?! Ты же совершенно нормальный! Почему тебя это не задевает? — Я просто не помню ничего. Разве это плохо? — То есть пока люди кончают с собой, потому что не могут забыть о ужасных вещах, которые с ними происходили, ты говоришь о том безумии так, будто это сюжет неинтересного фильма? — Пауль нервно прикусил костяшку большого пальца. — Не понимаю. — Я тоже. — ответил я. — Честно. И сейчас я совсем другой человек. Пауль, я не Свен. От того, что ты узнал, я не перестану быть твоим другом и всё такое. — после я зачем-то добавил: — Всё, что у меня осталось от Свена Шульца сейчас — шрамы. 2010 г. Май. Да… Пауль единственный, кому я позволил за всю свою жизнь приподнять тяжёлую крышку сундука моего прошлого. Я не глядя провёл ладонью по подоконнику. Пластик царапнула цепочка, намотанная на запястье. Я замер, не опуская на неё глаз. В голове завертелись снова забытые шестерёнки. Да, конечно. Как я мог забыть о том, вокруг чего всё закрутилось. Пауль был первым, кто за всю мою жизнь в Штернберге упомянул название «звезда эрцгаммы», и буквально год спустя я услышал это словосочетание снова — от собственной матери. Наверное, это тоже аспект. Нет, какое там «наверное» — самый настоящий фактор. Привязка моего кошмара. Цепочка, которая связала меня, Роземари и того человека, и связала смертельно. Я оглянулся на кровать, где лежала девушка. Если бы я мог предугадать… 2009 г. Ноябрь. Мама смотрела на меня своими добрыми грустными глазами и сжимала мою руку высохшими холодными ладонями. Она заметно постарела и осунулась за это время, и всё-таки оставалась узнаваемой. — Состриг всё-таки свои волосы? — ласковый взгляд. Она протянула руку, трогая мои короткие пряди, выкрашенные в чёрный цвет. Ненавижу, когда прикасаются к моим волосам, но на этот раз сдержал порыв увернуться от прикосновения. С момента нашей последней личной встречи прошли два года, незачем обижать маму. — Конечно состриг. Я был похож на металлюгу, да и внимания привлекал невероятно много. — Тебе так лучше. Теперь ты похож на красавчика. Я рассмеялся. — А где Роземари? — На смене. Она была рада узнать, что ты приехала, но вернётся домой только утром, и то, наверное, сразу завалится спать. Мама улыбалась. Слабо, неловко, грустно. Упоминание моей девушки её подбодрило: эти две женщины на удивление хорошо сошлись. Порой мне даже кажется, что она приезжает именно к Роземари, а не ко мне. — Ты уже так много говоришь. — заметила мама, и я понял, что она просто говорит, что в голову взбредет — только бы не молчать. Мы почти забыли друг друга, и начинать общаться было тяжело для обоих. — Два года назад казался таким тихим. Всё налаживается? — О да. Роземари замечательная, и на работе всё хорошо. На горизонте маячит повышение. С друзьями много общаемся. Так что да, всё налаживается. А вы как? Как отец? — Ему хуже, но держится молодцом. — мама развела руками, смущённо улыбаясь, будто признавая свою вину. — Когда я хотела остаться, чтобы присматривать за ним, сам купил билет в Штернберг и буквально вытолкал меня вместе с чемоданом за дверь. Говорит, «сын ещё жив, здоров, и ты ему нужнее». Передавал тебе привет. — Лекарства помогают? — Скажем так, они лечат, но не избавляют от боли. Мы замолчали на пару секунд: ни одному из нас не хотелось продолжать болезненную тему. Надо найти более нейтральную. — А твои друзья? — мама оказалась куда сообразительнее меня. — Есть лучший друг? Или у вас компания? — И то, и то. — я охотно поддержал тему. — Иногда собираемся вместе, ну там на праздники или в кино. Я больше всего общаюсь с Паулем, он наш с Роземари лучший друг. — Значит, опять не выходишь за пределы свой раковины? Все друзья — друзья других твоих друзей? — мама укоризненно покачала головой — точь-в-точь как Роуз. Да и мнение у неё то же. — Мне так удобнее. Ну, и безопаснее. — А насчёт… ну… Каждый раз одно и то же. Не надо быть гением, чтобы догадаться, к чему она клонит. Почти каждый наш разговор затрагивает те события, которые разъединили нас, и которые до сих пор волнуют мою мать больше, чем какие-либо другие. Больше, чем кого-либо другого. — Нет, никому не рассказывал. — ответил я, надеясь быстро отделаться от неё. — Погоди. — мягко перебила меня она. — Я имею в виду, не вспомнил ли ты что-нибудь? — Мам, девять лет прошло. — наверное, я заговорил слишком грубо. — Я не думаю об этом вообще. — А, да, конечно, правильно… А сама думает, что нисколько это не правильно. Она до сих пор лелеет надежду засадить за решётку урода, который сделал подобное с её сыном. Наверное, я бы поступил так же, будь у меня изувеченный каким-то психом ребёнок. Может, хотел бы того же, если бы реально помнил, при каких обстоятельствах мне так разукрасили спину. Но проблема в том, что меня это всё не трогает. Ни капельки. — Но знаешь. — мама вдруг встрепенулась, вырвала руки из моих ладоней и торопливо начала рыться в своей сумке. — Если бы я могла чем-то помочь… — Ты и так сделала достаточно. — я приготовился отказываться от денег, которые она непременно начнёт мне предлагать. Как объяснить человеку, что я зарабатываю больше, чем она, и вообще всё в порядке? — Всё хорошо, пойми. Серьёзно, я в порядке. У меня своя жизнь, Роземари, работа и всё такое. — Я не это имела в виду, я про… Ну, про то, чтобы помочь тебе вспомнить. — наконец она вытащила что-то из сумки, и к моему счастью, это оказался не кошелёк. Кажется, маленький пакетик, плотно обернутый вокруг чего-то совсем небольшого. — Такое дело, мне это принесли из полиции. Помнишь того милого лейтенанта? Он сказал, что это не считается вещдоком, и что-то ещё говорил, но я запамятовала. Главное — теперь это твоё. Она протянула пакетик мне. Я принял и повертел в пальцах, пытаясь понять, что это такое. — Он сказал мне, что некоторые воспоминания связаны с определёнными предметами. Вот я и подумала… Может, с этим у тебя связано всё из того дня? Вдруг это поможет тебе вспомнить… — она прикусила губу в волнении. — Вспомнить лицо. Я разорвал пакетик, и мне на ладонь изящно соскользнула потемневшая от времени серебряная цепочка крупной, но по-мужски изящной вязи из маленьких колечек. На ней была подвеска, похожая на оберег, тоже довольно крупная: «железный крест» в переплетённом кольце, а кольцо, в свою очередь, в венке из двенадцати не спаянных между собой треугольников. Уголки вершин были на удивление острыми. Красивая, серьёзная работа. — Что это? — спросил я, впрочем, уже догадываясь. Вернее, я узнал подвеску с первого взгляда, но всё-таки должен был задать хоть какой-то вопрос. — Серебряная звезда эрцгаммы. — ответила мама, внимательно наблюдая за моей реакцией. — То есть «гармония двенадцати». Христианский оберег, насколько я знаю. Ты узнаешь её? — Не особенно. Я её носил? — Когда тебя нашли, ты держал её в руках. Я заметил, что цепочка была разорвана в одном месте, и наспех скреплена проволочкой. Сразу в глазах словно блеснуло воспоминание: резкий, как взбрызг морской волны, рывок руки с зажатой между пальцев цепочкой, сдирающий её с чужой шеи. Кулак сжал звезду так сильно, что на коже остались кровоточащие точки в местах, где в ладонь впились вершины треугольников. — Вспомнил что-то? — заглянула мне в глаза мама. Видимо, заметила, как я вздрогнул. — Нет, вряд ли. — сказал я, складывая цепочку на своей ладони в какой-то узор. — По крайней мере, точно не лицо. Прости. — Да что я извиняешься? Не твоя это вина. Да, не моя. В таком случае, я и поделать с этим ничего не могу. Я встал и на глазах матери ссыпал печально зазвеневшую цепочку в декоративную вазу. Мать ничего не сказала — она верила, что я и дальше​ буду пытаться вспомнить, и глупая безделушка, конечно, поможет мне в этом. Но я сомневался (и конечно, не сказал ей этого), что вообще когда-нибудь достану из этой вазы тот свой самый страшный день, изменивший мою жизнь девять лет назад. 2010 г. Май. Я поднял ладонь на уровень глаз, касаясь костяшками согнутых пальцев холодного стекла. Сейчас тусклое серебро было аккуратно вычищено, каждое колечко в цепочке и каждый уголок треугольников и креста. Таинственная звезда эрцгаммы смотрелась очень эстетично на фоне моей светлой кожи и крупных вен запястья. В своих мыслях я медленно размотал цепь и, чуть помедлив, почти торжественно водрузил её на её место на доске — между моим портретом и названием дела, на два широко расставленых гвоздя; я натянул цепочку на них, пальцем подтолкнув подвеску к центру. Она раскачивалась, как маятник, безжизненный кусок серебра, равнодушное воплощение моего кошмара. Я не мог не выдохнуть спокойней. Доска с основой моей истории почти завершена. Пауль прав — становится легче. На поверхности осталось место только справа от моего изображения, и именно там будет расположен последний фактор. Да и для истинного начала истории осталось изобразить ещё лишь один аспект, последний. Даже не аспект… А саму суть. Саму историю. Справа от меня будет расположен тот самый человек. Человек со звездой эрцгаммы.