Звезда Эрцгаммы

2010 г. Май. Смешно. Так… Смешно… Недокуренная сигарета оранжевой точкой падает вниз, быстро кувыркаясь. Я начал нервно смеяться, высунувшись из окна, вдыхая тяжёлый тёплый влажный воздух, а затем, опомнившись, спрятался обратно, за спасительное стекло. Господи, какой мерзкий стереотип связан с этим куревом… И всё-таки приятно впервые за десять лет закурить снова. Это возвращает меня в тот август. Потому я смеюсь — нервно и громко, как безумный. Да какой там разум остался в моей голове? Какой? Остатки мозгов вышли вместе с дымом, со слезами, с кровью. Десять лет я восстанавливался, чтобы сегодня понять, что за два последних чёртовых месяца успел изуродовать всё, к чему стремился. К чему прикасался. Да… Мой портрет так банален, хах. Мальчик, которому психолог искусственным путём создал почти расщепление личности, чтобы спасти психику. Эта женщина не могла понять только одного: я был здоров. Странно, но никакого ущерба для психики август 2000-го года мне не принёс. Всё, в чём я нуждался — в успокоении и заботе. Память бы всё исправила. Но у психолога было своё мнение на этот счёт, и только сейчас я понимаю, что никогда не был согласен с ней. Взгляд снова цепляется за цепочку на запястье, когда я поднимаю руки, глядя сквозь растопыренные пальцы на тусклые редкие звёзды, расцветающие в по-штормовому тёмном небе. Красивая крупная подвеска, с которой началась моя десятилетняя история и с которой она закончится. Но всё по порядку… Ещё рано говорить об этом. Я должен сам подвести себя к тому, что решил сегодня ночью, когда шёл сюда, в эту душную квартиру. Значит, следующий шаг — Роземари. Но по порядку, по порядку. Я усмехаюсь, видя в отражении стекла на кровати позади себя зябко свернувшееся в клубок тело в просторной розовой рубашке. Холодно, Роуз? — Я закрою окно. — тихо говорю, положив ладонь на оконную раму. На пол слетела с подоконника пачка, из неё выкатились жалкие остатки сигарет. Я медленно опустился на колени перед ней, руки бессильно упали, цепочка звякнула при соприкосновении с линолеумом. Бросил взгляд на кровать — плечи, обтянутые розовой тканью, казалось, дрожали. Светлые короткие волосы сливались с наволочкой… Я хотел подняться и выключить проклятый жёлтый свет лампы, стоящей на прикроватной тумбочке, но не смог даже пошевелиться, словно мои ноги замуровали в бетон. М-м-м-м… Больно… И смешно. Так смешно. Я смеюсь ещё тише, прекрасно осознавая, что звуки, которые я издаю, похожи на хрип умирающего. А кем ещё я был? Два месяца я шёл к этому столь упорно, уже ни к чему бороться. Я поднял руку и проник под влажную рубашку, чтобы нащупать ссадины. Пальцы скользят по коже, перебираясь по ребрам на спину… Да, здесь. Больно. Морщусь сквозь смех. Синяки, значит, реальны… Интересно, они уже потемнели? Если их наличие позволяет мне убедиться в собственном существовании, может ли их оттенок и состояние сказать мне что-то о прошедшем времени? Сколько прошло с вечера, когда мне раскрасили спину? Больше суток? Впрочем, какая разница. Моё время кончается. Я вытащил руку из-под рубашки, поднял её на уровень глаз, наблюдая за раскачивающейся подвеской. Эта безделушка задумывалась как бездушное украшение, в крайнем случае как амулет. Но никак не орудие убийства. Пусть и в фигуральном смысле… Моё время кончается. В крошечном отверстии в центре круглого кусочка серебра мелькает свет лампы. В моей голове снова разворачивается доска моего дела. Да. Аспект моей истории номер два — Роземари, моя девушка. 2006 г. Сентябрь. — С Рихардом мы познакомились только в этом году, а я уже начинаю будто заново жить! — сквозь смех компании с преувеличенно серьёзным видом вещала Роземари. — Нет, ну вы посмотрите на него! Я раньше была серой мышью, а рядом с таким мужчиной уже не могу. Пришлось отменить наше первое свидание и скорее бежать в парикмахерскую, чтобы мне там срезали тот мой ужасный конский хвостик. — Да никогда ты не была серой мышью! Что ты несёшь? — задорно перекрикивала её другая девушка. — Да всю жизнь она ею была! — перебила её, заливаясь смехом, лучшая подруга Роземари. — А когда на работу пришла с этой стрижкой, да ещё в юбке, так я чуть не упала на месте! Сразу поняла, что наша «ноу мэн» Роуз наконец завела себе мужика! — Ах «ноу мэн»?! — шутливо уперла руки в бока Роземари. — Да мне вечно цветы незнакомцы приносили, складировали под кассу! — Не слушайте её, — обратилась к остальным её подруга, сама едва сдерживая хохот, — то был веничек вялой петрушки, перевязанный красной лентой… Роземари смеялась своим звонким, весёлым смехом, задорно тряся головой, и серьги в её ушах отплясывали какой-то дикий танец, привлекая внимание почти каждого в кафе. Правда, не только смех и веселье были спонсорами её популярности: девушка сидела прямо на столе, изящно отведя ноги, и официанты, проходя мимо, только закатывали глаза, но Роземари это не волновало, как и компанию, в которой она сидела. Она не обделяла вниманием никого, даже меня, своего парня, хотя между компанией и мной словно образовалась мёртвая зона с самого начала: мы сидели за одним столом, но Рихард Круспе, как маргинал, находился словно на отшибе. Ну, к счастью, это никого особо не задевало. Сижу себе, потягиваю какую-то вкусную штуку со сложным названием из стакана. Иногда улыбаюсь в ответ на шутки говорливой компашки. Вроде бы Роземари с парнем пришла, а вроде бы я не мешаю ей общаться с друзьями. Волки сыты, овцы целы. Друзья Роуз сразу после знакомства со мной втыкнули, что я какой-то туповатый, и быстро на меня забили. Только иногда из вежливости кто-то из девушек приглашал меня присоединиться к разговору, но я всегда тактично отказывался. Не люблю шум как-то. Участие в нём даже хуже, чем обычное присутствие. Пока Роземари в шутливой форме рассказывала остальным, как мы с ней познакомились, я и сам прокручивал в голове эти воспоминания. Порой даже жалею, что в реальности всё было не так, как она красочно описывала: изменила имидж она гораздо позже начала нашего общения, а свиданий у нас было едва ли три (одно из них — когда мы случайно столкнулись в супермаркете). Потом мы просто съехались и начали водить «дружбу-любовь» — так я называю эти идеальные отношения без мозгоебства, ревности и обременяющих обязанностей, но со взаимной заботой и лаской. Наверное, она была бы для меня идеальной девушкой. Ну, в смысле, она и есть. Про мою прошлую жизнь Роземари не знала ничего, но тем не менее я знал, что она ранена не меньше моего, а то и больше — в детстве над ней сильно издевалась мачеха, и на прелестном тонком теле до сих пор остались белые полоски порезов. По поводу моих собственных шрамов, тоже едва заметных, она была уверена, что это месть моего, по легенде, отчима за моё происхождение — так я ей сказал. Наверное, шрамы нас и сроднили. Что-то было в ней безумное. Может, бесстрашие и полнейшая беспардонность? Роземари из тех людей, кто не считается почти ни с кем, но делает это с таким изяществом, что прощаешь ей всё. Я так не умею. И меня привлекала её бесконечная огненная харизма. Она же была от меня без ума, я без хвастовства уверен в этом. Роуз не из тех, кто терпит возле себя неприятных ей людей. А ещё она обо мне заботится… О чем-то это да говорит. Ну, я на это надеюсь. Хотя ей, такой активной, наверняка тяжело со мной порой. Бывают у меня такие периоды, когда я замыкаюсь в себе и перестаю чем-либо заниматься вообще. А ещё я чертов асексуал. Смешно, кстати. Природа ничем вроде не обделила, красив-умён-очарователен, а вот интереса к сексу нет. Ну вот нет и всё! Да, несколько раз она меня (ну как меня — мой член скорее) убалтывала, и что-то у нас получалось. Так вот, после таких заходов я начал уходить в хандру на дополнительные два вечера. Она меня возбуждала, что тут сказать, но что-то, чёрт возьми, не складывалось. Может, я не асексуал, а просто дебил. Я просто видел, как ей неловко, когда моё тело не реагирует на её прикосновения, как она ищет проблему в себе, в белье, в запахе, в освещении… И всё равно не мог с собой ничего поделать. Роземари, подвижная, притягательная, игривая — и я, фригидное бревно в двадцать четыре года. Отличный расклад. И за что ей такое несчастье? Надо же… Единственная проблема, которую мне оставил на память август 2000-го года — нежелание заниматься сексом? Ей-богу, лучше бы я сейчас шестой год лечился от психической травмы — тогда бы хоть не встретил Роземари и не заставлял её мучаться. Какую девушку не заденет, что у её парня на неё не встаёт? К счастью, она благоразумная, истерик не закатывает (почти), вроде не изменяет (ну до такого бы она точно не опустилась, если, конечно, я достаточно хорошо знаю Роуз). Жизнь с ней сказка, пока не начинаются опять недвусмысленные приставания. Я аккуратно поставил опустевший стакан на стол. Компания редела: две девушки наспех расцеловали в щеки Роземари и быстрым шагом вышли из зала. Дальше засобирались оставшиеся двое парней и подружка одного из них, и я обрадовался: домой, наконец-то! Дома кровать и остывшая жареная курица. Ну, и Роземари. — Покедова, Рих! — внезапно, поднимаясь из-за стола, один из парней протянул мне руку. Я аж вздрогнул, в общем-то уже свыкшийся со своей ролью тени на стене, но подал руку в ответ, неловко и поспешно, не отрывая изумленного взгляда от лица парня. Тот слегка сжал губы, отводя глаза, вырвал руку и, что-то бормоча на прощание, поскорее выбрался из-за стола, оставляя меня в недоумении. Я что, настолько сильно кажусь диким? — Ты чего такой напряженный? Будто между булками бомбу держишь. — меня хлопнул по плечу второй парень, не успевший уйти, пониже ростом. Да откуда столько внимания? Ну, этого по крайней мере не пугало моё пожизненное выражение лица — он улыбался как и раньше, дружелюбно и открыто. — Хоть бы иногда слово-другое вставлял в разговор, а то сидишь тут как предмет декора. — Да не трогай ты его, Пауль, — прошипела его девушка, миниатюрная брюнетка. Потянула Пауля за локоть, и, робко выглядывая из-за плеча кавалера, сказала мне: — Пока, Рихард. — Пока. — кивнул я. Имя я её то ли забыл, то ли не запоминал. Скорее всего второе. — Ну пока! — явно издеваясь, Пауль, как предыдущий парень, протянул мне ладонь для рукопожатия. Роземари, наблюдающая за этим цирком, только закатила глаза. Я скептически взглянул на Пауля и схватился за его руку, стараясь сжать покрепче. — Во! Мужик! — Пауль подмигнул мне, и от всего моего мужества не осталось и следа — я будто сдулся и поник от его странного тона — полунасмешливого-полужалостливого. — Ну все, мы пошли. Спасибо за вечерок, Роуз. Наконец они удалились. Роуз спрыгнула со стола, с претензией сжимая губы в одну линию и слегка неприязненно поглядывая в окно, мимо которого неторопливо проходил Пауль под руку со своей подружкой. Затем, глубоко вздохнув, расслабила щеки и приняла обратно своё дружелюбно-сатанинское выражение лица — ну точь-в-точь как у хитрого лисенка: — Пауль вечно перегибает палку. Не злись на него, на самом деле он милый. — она бросила взгляд на меня. — Ну как ты, человек-статуя? Не надоело ещё смущенно молчать целыми вечерами? — В смысле — он милый? — переспросил я, но Роземари только рассмеялась, снова тряхнув головой: — Да ладно тебе, это же правда. Просто меры не знает. Ну что, домой? Последнюю фразу она намеренно произнесла с тем выражением, с каким собаке говорят «Гулять? Пошли гулять?»; впрочем, говорила она таким тоном по отношению ко мне так часто, что это начало казаться забавным. Я даже иногда подыгрывал ей, изображая радостно виляющего задом пса, но сегодня у меня не было настроение. Я просто благодарно кивнул, вылез из-за стола, помог ей надеть куртку и мы неспеша направились по вечерним улицам в нашу безопасную тихую квартиру. «Любовь-дружба» — лучшее изобретение человечества на замену глубокой несчастной влюбленности и жестоких эмоциональных испытаний жизни в паре. Сильная привязанность, позволяющая вам поцелуи и всякие там нежности, но не ограничивающая ни ваш круг общения, ни время, ни интересы. Два года назад я довольно сильно обжегся; девушка, с которой я тогда общался, тоже была асексуальна, и потому я мог спокойно с ней встречаться, но на этом её плюсы заканчивались. Уже через полгода нашего тесного общения она начала грузить меня со свадьбой, а до этого сильно сократила список моих друзей (а ведь у меня и без того их было немного, но она настояла, чтобы я перестал общаться с двумя девушками, моими подругами, потому что ревновала), никогда не забывала брать мой телефон и читать переписки, заставила постричься и начать носить другую одежду, часто закатывала истерики на пустом месте (просто потому что могла и хотела), а когда я начал огрызаться в ответ, принялась названивать своей матери и жаловаться на меня в трубку. Между прочим, идея женитьбы пришла ей в голову именно в один из таких разговоров. После этого всего она мне изменила (как оказалось, её «асексуальность» была веянием моды и всё те скандалы были следствием воздержания) и мы просто со скандалом разошлись. И слава богу. Роземари и правда после неё казалась просто ангелом божим. Я шёл и поглядывал на эту эффектную, душевную девушку, макушка которой плыла рядом с моим плечом, и всё раздумывал, насколько могут затянуться наши отношения. Не то чтобы я ждал «ту, единственную», просто что-то подсказывало, что когда-нибудь и мы с ней разойдемся. Вопрос времени, — так, вроде, говорят? — Чего задумался? — Роземари подтолкнула меня локтем. — А?.. Ничего. — Опять ты весь вечер молчал. — мы остановились перед пешеходным переходом. Красные цифры светофора отсчитывали наше время. — Уже ребята начинают замечать. — Ты меня стесняешься? — Скорее беспокоюсь. Со своими друзьями ты хорошо общаешься, в чём проблема? Тебя напрягают мои? Спрашивала она без какой-либо претензии или недовольства. Она реально хотела знать ответ. Если бы я мог его дать — начала бы искать решение. Непременно. Такая уж она. Но проблема в том, что я не знал, что именно меня беспокоит. — Я их мало знаю? — полувопросительно предположил я. — Если ты переживаешь из-за Шная или Пауля… — Шная? — Шнайдер… О господи, Рихард, ты же не хочешь сказать, что не знаешь их имён? — Роземари деланно возмущенно легко ударила меня в плечо кулаком. Затем заговорила серьёзней: — Я правда волнуюсь. Нельзя же ограничить свой круг парой друзей из универа и соседями. — Почему нельзя? — странно как-то, действительно. — Тебе нужны знакомые, друзья. — на светофоре зажегся зелёный и мы двинулись вперёд. — Начни сам знакомиться, если тебе не нравятся мои ребята, ну вот хотя бы в интернете. Там можно в любой момент прекратить, если человек тебя бесит. — Да мне всего хватает. — я правда не понимал, что не так. — У меня есть Эдди, Кларисса, Гюнтер и ты. И Вагнеры. Зачем ещё кто-то? — Ну и кого из них ты можешь назвать лучшим другом? Я не заметил уловки и сразу выпалил: — Тебя. — Вот видишь. — Роземари покачала головой. — Эдди, Гюнтер и остальные для тебя только знакомые. Вагнеры — соседи. А я твоя девушка. И проблема в том, что нельзя смешивать эти понятия — лучший друг и партнёр. Иначе кому тебе на меня жаловаться? Мне же самой? Она шутила, как всегда, и всё-таки опять была права. Но что я мог сделать, если такой пугливый тормоз, как я, больше никому не интересен? — И это только часть проблемы. — продолжала Роземари. — Начни общаться с кем-нибудь. Если тебе станет хуже от этого — я признаю, что моя идея была глупостью. А ведь она признает. Я знал это, хотя ещё ни разу ни одно из её умозаключений, основанных на интуиции, не было ошибочным. Но если вдруг окажется — она признает свою ошибку. — Ну, а с кем? — я развел руками, оглядываясь. — Я не знаю, как вообще заводят знакомства. С тобой меня познакомила Кларис, Кларис сама ко мне подошла в универе. Гюнтер — её парень. Эдди — брат Гюнтера. А Алеку Вагнеру я просто уронил на ногу чемодан, когда он выходил из своей квартиры. — Вот видишь! Все твои знакомства даже не через три рукопожатия, а через одно. Это очень узкий круг, просто феноменально узкий. — Три рукопожатия? Чтобы я вообще не знал этого человека? — Знаешь, если тебе так нравится знакомиться и дружить с людьми, с которыми ты уже заочно знаком, попробуй сойтись с кем-то из нашей компании. Например, с Паулем. — Господи, нет. — я зажмурился и помотал головой. — Он такой шумный. — Я тоже шумная. Клариссе ты то же самое говорил на мой счёт? «Не, Кларис, я не буду с ней разговаривать, она слишком громко дышит»? Опять шутит. Почему-то мне порой кажется, что мужик в нашей паре отличается далеко не наличием члена. — Так, я тебе устрою свиданку с Паулем. — решила она. — А ты туда пойдешь и вы мило побеседуете. Ну точно мужик. Разрулила ситуацию, мне даже слова сказать не дала. Впрочем, оно и к лучшему. Всё-таки она права. Шесть лет прошло, пора перестать отличаться от окружающих. — Ладно, как скажешь. — покладисто согласился я. — Но если вдруг мы не сойдемся, ты бросишь все попытки, договорились? Я дальше сам справлюсь. — Я в тебе не сомневаюсь. — Роземари, смеясь, обняла меня, и я в ответ обвил её талию рукой, невесомо касаясь губами её торчащих во все стороны коротких волос. 2010 г. Май. Да, Роземари была для меня идеальной девушкой. Идеальной девушкой и вторым аспектом моей истории. Воспоминания о том приятном вечере и о сотне других заставили меня приободриться. Я почти без усилий поднялся на ноги, неаккуратно сжимая в руке хрупкие рассыпанные сигареты. Портрет Роуз на мысленной доске моего дела я разместил слева от своего нечеткого силуэта. Цепочка на руке царапнула подоконник. Ещё рано вбивать гвозди и наматывать на них мою красную нить, но я уже почти видел, как она кровавым росчерком наискось проходит через лицо девушки. Это потом… Потом… Слева от моего рисунка на доске ещё много места для других деталей и шестерёнок. Правую сторону пока нельзя трогать, ещё рано. Медлить нельзя, я и так потерял кучу времени — целых два месяца, а ведь до сих пор не добрался до последних кусочков мозаики. Чтобы не упустить ничего, я приколол к доске рядом с фотографией Роземари её броские серьги, которые она всегда надевала на всякие дружеские посиделки. Спустя четыре года после того вечера и они сыграют свою роль, как и всё в её образе. Господи, это выглядит как бред, как несуществующее расследование маразматика, вообразившего себя великим детективом. Да… Она была не просто аспектом моей игры — она создала для меня ещё одну причину происходящего сейчас. Ещё тогда, четыре года назад, Роземари и её благие намерения начали работать против меня. Именно она, Роземари​, вторая ступенька на пути к концу, создала третью. О нет… хватит. Всё слишком запуталось. Слишком запуталось. Я припал лбом к ледяному стеклу окна, морщась от тупой боли в ребрах. Мы запутались. Но останавливаться нельзя. И я продолжал.