Множественные умы Ким Сокджина

Ли Суро нервно побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. Прошло уже десять минут с начала сеанса, но за это время парень напротив едва ли проронил хотя бы с десяток слов. Если быть точнее, то Суро успел услышать только два «да», шесть «нет» и несчетное количество скептических смешков. В целом его пациент отвечал с большой неохотой, с нескрываемым раздражением и ленцой в голосе. Суро силился понять, какая из личностей Ким Сокджина сейчас с ним разговаривала (хотя, точнее, он разговаривал с ней). Большую половину сущностей (ту половину, с которой он уже успешно наладил контакт) он сразу отмел. Потом, немного подумав, исключил и Хосока. Нет, не сказать, что с Хосоком он не ладил, но тот был той еще кладезью эмоциональных состояний, и Суро уже ничему не удивлялся. Значит, оставались только две личности. Хотя, конечно, была вероятность, что сейчас ему явилась новая, доселе не выявленная, о которой не знал ни он, ни Намджун, или которую подсознание Джина родило относительно недавно, но в это он верил с трудом — прошло уже девять лет с последнего расщепления, и по некоторым объективным причинам Суро считал, что их больше не будет. Психотерапевт еще раз внимательно оглядел красивое лицо Джина и спросил в лоб: — С кем я сейчас разговариваю? Теория лечения диссоциативного расстройства идентичности такого не одобряла — советовалось показывать всем личностям, что ты относишься к ним, как к отдельным людям, и четко отличаешь одну от другой, но Суро с этим был не согласен: зачем притворяться, если это не правда? Это как делать невозмутимое лицо перед близняшками, уверяя в том, что отличаешь их, а на самом деле запоминать их по одежде. К тому же, он знал, что самолюбие Чонгука было бы задето таким вопросом. Он бы сразу набычился, и вытянуть из него что-либо стало бы еще сложнее, но, по крайней мере, Суро бы определился. Но «Сокджин» отреагировал не так. Парень лишь хмыкнул и с равнодушным пожатием плечей протянул: — Вы скажите, вы же тут доктор. У Ли вспотели ладони. — Юнги… Молчание парня подтвердило его догадку. Суро сцепил пальцы в замок, пытаясь скрыть свое волнение — негоже психотерапевту пациенту свои эмоции показывать. Мин Юнги он видел в первый раз. От других он о нем слышал часто, но за десять прошлых сеансов тот ни разу не объявился. Сначала Суро было думал, что Юнги был личностью нежелательной, подавляемой другими, но по рассказам остальных понял, что если кто-то и подавлял эту сущность, то это была она сама. Если Мин не видел смысла выходить, то просто не делал этого. У Суро сложилось впечатление, что Юнги был своеобразной подстраховкой (с учетом того, как он появился на свет), надежным запасным вариантом, и появлялся только тогда, когда в нем нуждались остальные. И сейчас он был здесь. — Что-то случилось? — Нет, — Юнги снова пожал плечами, и только сейчас Ли заметил, что одно плечо у него было каким-то зажатым и в целом ниже другого. Он с досадой поругал себя за невнимательность. — Можно поговорить с Намджуном? — мягко спросил Суро, блефуя. Упускать впервые представшего перед ним Юнги он не хотел, но, если тот не согласится на это предложение, значит, действительно вышел не по случайности или несвойственному ему любопытству, а потому что больше никто не смог. — Нет. Парень со скрипом встал со своего кресла. Он горбился, чего Ли не замечал ни за одной из других сторон Джина, и поэтому выглядел ниже привычного роста. — Юнги, я думаю, нам с тобой следует о многом поговорить, раз уж мы с тобой наконец встретились. — Я не хочу с вами говорить. Это же Намджун вас нанял, вот с ним и говорите. К тому же, — он с едким смешком развел руками, — я же вам даже не платил, к чему работать бесплатно? — Все сеансы оплачены, об этом не стоит беспокоиться, — не поддался на его провокацию Ли. — Кстати, а что вы не берете оплату с каждой личности внутри таких фриков, как мы? Мы же, типа, разные люди. Вот бы разбогатели! Нас, конечно, всего семеро, но на каком-нибудь Билли Миллигане с двадцатью четырьмя сорвали бы куш. У вас есть корейский Билли Миллиган? — Нет, Джин мой единственный пациент с расщеплением личности, — Суро решил поддержать неожиданно прорвавшуюся словоохотливость Юнги. — Ммм, значит, так себе вы психолог… — он отошел к стене с развешанными на ней сертификатами. Ли не нравилась эта идея с чисто американским стилем ведения бизнеса, но его секретарша Джихе настояла на подобном выпячивании всех заслуг и регалий, уверяя, что так он будет выглядеть солиднее. — Я психотерапевт, — не выдержал и поправил его Ли. По ухмылке мельком оглянувшегося на него Юнги он понял, что тот ошибся намеренно. «Ох, я еще с ним намучаюсь, да?» — Ли Суро вручается… от министра здравоохранения… выдающийся вклад… — невнятно прочитал тот. Затем со скучающим выражением лица прошагал к окну. Суро все думал, как бы ненавязчиво вернуть того в кресло — видеокамера требовательно мигала красным огоньком, снимая пустующую мебель, а Суро нуждался в этом материале для дальнейшего скрупулезного изучения. — Ну, это, конечно, не Чонно Тауэр, — поцокал языком его пациент, опираясь на подоконник. Офис находился на улице Досан, в одном здании с отелем, и, да, возможно, это было не самое впечатляющее место в Сеуле, но рядом находился знаменитый парк Досан, в котором Суро любил прогуливаться в перерывах. — Какой этаж? — Четвертый, — с неохотой ответил Ли, предполагая, как тот отреагирует. Глупые человеческие предрассудки его расстраивали. Была у него даже одна такая пациентка, которая наотрез отказывалась встречаться с ним в его офисе именно из-за того, на каком этаже он располагался, и Суро пришлось выделить для нее половину одного выходного, чтобы специально ездить к ней домой в другой конец Сеула. — А вы не самый умный психотерапевт, да? — беззлобно сказал Юнги, возвращаясь в кресло. Суро задела не сама фраза, а тон, которым она была произнесена — он словно просто констатировал факт. — Давай все же попробуем поговорить, — повторил Суро. — Ну, говорите, раз вам так охота, — дал отмашку Юнги, откидывая голову. Говорил он на сатури, что подтверждало историю его рождения. — Я попытаюсь воспроизвести все, что о тебе говорили другие, и, если я окажусь где-то неправ, можешь меня поправить, — Суро придвинулся ближе, в душе сомневаясь, что Юнги захочет отстаивать правоту тех или иных фактов перед ним, ему будет просто-напросто все равно, но язык жестов еще никто не отменял. — Валяйте, — парень указательным пальцем лениво почесал голову. — Ты появился первым, когда Джину было восемь. Тогда он с семьей переехал из Анян в Тэгу, на родину его отца, и пошел в новую школу. Новые ребята часто задирали его за пристрастие к розовому и слишком красивое лицо, и, как это обычно бывает, долгое время не получая отпор, начали переходить границы дозволенного. Юнги отвел безразличный взгляд. Пухлые губы Джина были до неузнаваемости крепко сжаты в тонкую нитку. — Ты дрался за него. Суро был прав — Юнги его не поправил. Терапевт прекрасно знал, что злые мальчишки (хотя никакие не злые, а самые обыкновенные восьмилетние мальчишки) были лишь поводом для расщепления сознания Джина, благодатную почву для которого любезно подготовили его родители. Бытует распространенное мнение, что множественное расстройство личности возникает из-за физического насилия, которому пациенты с этим диагнозом подвергаются с детства, но это не совсем так. Расстройство идентичности возникает вследствие эмоционального или психологического стресса и насилия, которые в свою очередь могут быть вызваны насилием физическим. Но воздействие на психику без физического истязания может быть не менее губительным. Как это и произошло с Джином. Да, его не били, не подвергали сексуальному насилию, более того, он был окружен любовью больше, чем любой другой среднестатистический ребенок. Джин был единственным и поздним ребенком, и поэтому столь желанным, но его появление, которое должно было укрепить их маленькую семью, неожиданно резко разобщило его родителей. Его мать, Ким Соен, души не чаяла в своем дитя, потакая ему во всем, выполняя любые капризы и пожелания. Она скупала ему целую полку игрушек, стоило пухлому пальцу упереться в какую-то одну, спускала всех собак на матерей соседских мальчишек, когда они по случайности пачкали его чистенькие одежки, и была готова принести весь мир к его ногам, когда его рот опасно кривился в гримасе плача. Отец такого не одобрял. Ким Ханёль считал, что его наследник должен быть тверд, не изнежен и достоин. «Достоин» было главным пунктом, под который избалованный Джин, не любящий конфликты, нерасторопный, предпочитающий играть в одиночестве, а не налаживать отношения с другими детьми, не подходил. Все то, что хотел видеть в сыне старший Ким, шло в разрез с тем, каким исподтишка растила его мать. «Он должен жить, как хочет!» — говорила она, но Джин жил так, как хотела она: пристрастие к розовому было навязано ею, когда ей показалось, что двухгодовалый Джин отдает этому цвету предпочтение, играя с розовым дельфином; постоянная кормежка растянула ему желудок до размера космоса, и только благодаря высокому метаболизму его чудом не разнесло вширь; беспочвенные похвалы за малейшее движение развили в нем повышенное себялюбие и любовь к самолюбованию. Первые серьезные конфликты между родителями начались, когда Джину было пять. Воспитательница в детском саду отказалась дать Джину в сценке главную роль принцессы, которую Джин хотел сыграть, потому что этого хотела мать. Она тогда прямо в детском саду разбушевалась, словно фурия, что отцу семейства пришлось почти силком вытаскивать ее на улицу. Они чудом доехали до дома в тишине, но как только за ними закрылась дверь, начался новый виток их отношений — полный злости, ненависти и оскорблений. Пару раз после этого доведенный до белого каления Ханёль угрожал своей жене физической расправой, хотя за все двадцать лет совместной жизни ни разу не поднял на нее руку. Их висящий на волоске брак спас знакомый семейный психолог, который после нескольких тяжелых сеансов добился перемирия и со спокойной душой добавил их дело в стопку успешно завершенных. И сейчас, глядя на другую личность в теле их сына, Суро хмуро думал, что лучше бы они тогда развелись. Они продолжали засыпать в одной постели, улыбались друг другу по утрам, порой выбирались в театр, ходили вместе в гости и вроде бы как прежде были счастливы, но вот только мнения по поводу правильного воспитания сына ни один из них не поменял и отступать в этом был не намерен. Джин превратился в поле боя. Их искусная партизанская война запутала маленького мальчика еще больше. За одно и то же действие он мог быть просто засыпан пряниками, а мог больно получить кнутом. За пятое место в беге среди одноклассников в первом классе мама подарила ему кассету с новым Марио, а отец прочел целую лекцию на тему, почему только первое место может считаться победой. Когда он нечаянно утопил свой дневник в луже у дома, Соен сразу купила ему два новых, а отец поставил в угол на два часа. Когда он принес бездомного котенка, мать заливалась хвалебными речами о доброте ее дорогого мальчика еще неделю, а Ханёль заставил сына самолично утопить животное, когда тот, несмотря на все усилия Джина выдрессировать его, разодрал его кожаный портфель и сходил на школьную форму. Когда новые одноклассники в школе в Тэгу (в который они переехали по настоянию отца, свято уверенного в том, что город, который вырастил из него самого настоящего мужчину, исправит и его далеко не идеального сына) начали задирать Сокджина, мнения его родителей разделились и тут. Мама уже хотела бежать в школу, ставить на уши всех учителей, которые учат таких балбесов, их родителей, которые воспитывают таких балбесов, и директора, который еще таких балбесов не исключил. Масла в уже вовсю полыхающий огонь ее праведного гнева подливал и тот факт, что мать изначально была против переезда из Анян, который был всего в двадцати километрах от Сеула, что делало их почти столичными жителями, а сейчас они, оторванные от привычной жизни прихотью ее мужа, были вынуждены уживаться в чужом городе, полном дикарей, на другом конце страны. Ее из последних сил держал в узде Ханёль, грозно настаивая на том, что Джину нужно дать отпор обидчикам самому, как подобает настоящему мужчине, и что не пристало его наследнику еще получить клеймо ябеды и маменькиного сыночка. Джин, увязший в их склоках, больше не понимал, что хорошо, а что плохо. Его бросало из одной крайности в другую, а родители самозабвенно тянули его в противоположные стороны, вцепившись мертвой хваткой. Тянули. И разорвали. Джин тогда лежал на земле, упав от сильного тычка одного из одноклассников и прикрывая руками голову от пока только льющихся оскорблений, когда впервые появился Юнги. Джин не хотел драться, чтобы не расстраивать мать, но Джин хотел драться, чтобы не разочаровывать отца. Юнги решил его проблему. Он без лишних слов первым начал назревающую драку, больно мутузя удивленных такой переменой мальчишек. Но, нет, Юнги не был драчуном или громилой, на самом деле, по словам остальных личностей, он был щуплым, едва ли выше Чимина. Просто он был отчаянным. Колким. Злым. Через несколько дней непрекращающихся ответных стычек с ребятами, он заработал Джину отнюдь не лучшую репутацию в школе, и его родителей вызвали к директору, что явно было недостойно для сына Ким Ханёля, который сам его на это и подстрекал. После унизительного визита к директору отец игнорировал Джина месяц, лишь одаривая холодными презрительными взглядами. — Тогда, в одной из драк, ты и повредил плечо, — Суро кивнул на его зажатое тело. — Но сейчас травма чисто психосоматическая. — С чего бы, — Юнги вскинул на него угрюмый взгляд. — Оно до сих пор болит. — А у остальных — нет, значит, травма психосоматическая. — Вы давно в теме с раздвоением личности? — с сомнением спросил пациент. — Порядочно. Личности, может, и разные, но тело одно. — Неужели? Ладно, мы — примерно одной комплекции, возраста и пола, но как вы объясните уживающихся в одном человеке ребенка и, например, взрослого мужчину? В зависимости от того, кто занимает сознание, сила человека меняется. — Это все психологические барьеры. Ты когда-нибудь слышал о женщине, поднявшей автомобиль, который придавил ее ребенка? — Это просто адреналин, — с неохотой отозвался тот. — Возможно. Но даже для выброса адреналина не многовато ли — полуторатонная машина для обычной женщины? Но может быть такое, что ей вдруг удалось на миг расширить границы своего сознания, как это происходит у людей с диссоциативным расстройством идентичности в момент перехода из одной личности в другую. Человеческий мозг уникален — в это я верю. Но также я верю в то, что если человеку отрубить ногу, то она не отрастет, какие бы потаенные ресурсы мозга он не задействовал. Тело — есть тело. — Как-то странно сравнивать отрубленную ногу и вывихнутое плечо. — У тебя плечо болит, у других личностей — нет, значит, болит не тело. Болит твой разум. — Не слишком ли вы прямолинейны для психотерапевта? — спросил Юнги, хмыкнув. Его поза едва заметно обмякла, словно он вдруг расслабился, словно ему начал нравиться их разговор. — Мне часто так говорят, — поддержал его настроение Суро. — Не удивляйтесь, если через несколько месяцев останетесь без работы. — Хорошо, спасибо за участие, — он наклонил голову в шуточном поклоне. Оставшееся время сеанса они провели практически в дружеской обстановке, обмениваясь колкостями и разговаривая на пространные темы. Но почему Юнги вышел сегодня к нему, Суро выяснить так и не удалось.