Множественные умы Ким Сокджина

Через три дня, в пятничный сеанс, к нему пришел Намджун. Суро узнал его по походке — стремительной и неуклюжей. Он хмурил брови, думая о чем-то своем, и забыл с ним поздороваться. Лишь сел в кресло и сказал: — Извини, что не вышел в прошлый раз. Про это Ли и хотел узнать. — Ничего, я был рад познакомиться с Юнги. Что тогда случилось? — Наверно, ничего страшного, — сомнение в его голосе было слишком явным. — На Тэхена неожиданно сильно накатило. Суро хотел было спросить, что именно накатило, а потом прикусил язык. Как он мог забыть? Должно быть, День Рождения вот уже полгода покойной бабушки Джина, которую особенно любил Тэхен, было как раз в этот понедельник. Он часто упоминал, что ее День Рождения у него ассоциировался с началом цветения сакуры. На предыдущих сеансах Суро специально затрагивал больную тему ее недавней смерти с каждой из личностей, и все, включая Джина, отзывались об этом достаточно смиренно, и только Тэхен настораживал его своей реакцией. — Мне с ним поговорить? — забавно, но будь на месте Намджуна сейчас кто-то другой, включая самого Сокджина, Суро бы даже не спрашивал разрешения, а лишь настойчиво попросил освободить сознание для другого. Но с Намджуном он считался. Тот был личностью лидирующей, и то, что Джин сейчас пребывал в относительной гармонии с собой (насколько это вообще возможно с еще шестью другими сущностями в его голове), было заслугой именно Намджуна. — Думаю, стоит, — все также неуверенно согласился тот, бегая взглядом по полу. — Его нестабильность может стать для нас проблемой, да? Суро не успел ответить, как Намджун сморгнул, и его лицо после замешательства, продлившегося несколько секунд, преобразилось: лоб разгладился, морщинки вокруг глаз исчезли, а рот расплылся в квадратной улыбке. — Мистер доктор! — Тэхен смотрел на него с озорным блеском в глазах. — Давно мы с вами не виделись! — На прошлой неделе в понедельник, — напомнил он. — Говорю же, давно, — закивал парень, вскакивая с места. Он подбежал к окну и начал попеременно прижиматься к противоположным сторонам проема, пытаясь увидеть за краем больше, чем было возможно. — Что ты высматриваешь? — мягко начал Суро. — Пытаюсь уговорить Намджуна переехать в этот район, например, воооон в то здание, — Тэхен ткнул куда-то. — Зачем вам переезжать? — Поближе к вам, — он обернулся, моргая наивными глазами. — Будем соседями! — Но я здесь не живу, только работаю. — Да?.. — Тэхен завис. — А где вы живете? — Боюсь, я не могу сказать, — как можно дружелюбнее улыбнулся Ли. — А, боитесь, что я Чимину скажу? — Тэхен захихикал. Суро не понял, при чем тут Чимин, но основной причиной отказа было им самим установленное правило разделять работу и личную жизнь. Как бы ему самому не хотелось вплотную изучить этот уникальный феномен расщепления личности, он сдерживал свои порывы (смешно, но в первое время ему самому хотелось переехать к Сокджину, чтобы наблюдать за ними всеми двадцать четыре часа в сутки), ведь если он станет их другом, то не сможет помочь Джину. А если говорить в частности, то Тэхену бы он свой адрес сказал самому последнему, уж слишком быстро и болезненно-крепко тот привязывался к людям. — Пойдемте в парк! — парень подскочил к нему и начал теребить край рубашки. — Что?.. — на миг Ли растерялся. — В парк, — Тэхен снова вперил странный палец Джина в сторону окна. — У нас сеанс. — Вот там и продолжим. Мы же только и делаем, что разговариваем, какая разница где? — канючил его пациент. «Нет, мы отнюдь не просто разговариваем…» Он был против продолжать сеанс на улице, так как знал, что никакого продолжения не будет: стоит им выйти, и это превратится в обычную прогулку с просто разговорами. Никакого лечения, никакой пользы это не принесет, но сейчас ему было важно, чтобы Тэхен ему открылся, и поэтому он решил пойти у него на поводу. — Хорошо, но только если ты пообещаешь, что это в первый и последний раз, и все остальные сеансы будут проходить в офисе. — Обещаю! — даже не подумав выпалил Тэхен. Он выскочил за дверь, помахал Джихе за стойкой и крикнул: — Догоняйте! «Вот еще». Суро перекинулся парой слов с удивленной секретаршей, надел пальто и, не торопясь, вышел на улицу. Тэхена и след простыл. Ли двинулся в сторону парка, надеясь, что пациент направил свои нетерпеливые стопы туда же, а не просто-напросто слинял. Он вспомнил их с Тэхеном первую встречу, когда он грешным делом подумал, что перед ним ребенок, хотя Намджун и озвучивал его возраст ранее. Тогда Тэхен вместо приветствия и знакомства зачем-то изобразил ему кусок танца последней песни T-ara и угостил леденцом. А потом, не скрываясь, изучал его любопытным взглядом весь сеанс, в конце которого вынес вердикт: «Вы мне нравитесь, мистер доктор!» История его появления была не такой радужной, как он сам. Когда Джину было четырнадцать, скончался его отец. Неожиданно, за два дня до Нового Года. Хотя, скажите, когда смерть, если она не от затяжной болезни, не бывает неожиданной? Джин тогда словно впал в оцепенение на несколько дней: он не пускал остальных уже существовавших на тот момент четырех личностей в свое сознание, и даже Намджун, всегда имевший над ним власть, не смог к нему пробиться. Мать запретила ему скорбеть, аргументируя тем, что этого бы не хотел сам Ханёль, который всегда желал видеть в сыне только силу и твердость характера (но Суро подозревал, что женщина просто по привычке даже после смерти мужа продолжила делать все ему назло). И Джин сдерживался: когда они срочным рейсом из Пусана, где они жили в то время, прибыли в родной отцу Тэгу, в котором по завещанию он хотел быть похоронен; во время похорон, когда черный гроб с его отцом опускали в яму; во время поминок, когда родственники выражали слова скорби и называли его наследником. Но когда перед сном к нему зашла бабушка, мать его отца, чтобы пожелать спокойной ночи, и с невероятной нежностью погладила по спине, Сокджин не выдержал. Он не хотел плакать, чтобы не разочаровывать покойного отца, но он хотел плакать. Тэхен решил его проблему. Он родился тут, в объятьях сердобольной старушки, у которой потом прожил еще два месяца, окруженный любовью, предназначавшейся не ему. А сейчас она ушла из его жизни. Когда Суро вошел в парк, на него откуда-то сбоку буквально налетел Тэхен, чудом не испачкав мороженым, которое держал в обеих руках. — Это вам, — он протянул рожок с желтым пломбиром, а с зеленым съел уже наполовину сам. — Сырное, Хосок-хён выбрал, он такое любит. Суро осторожно попробовал мороженое — соленое и сладкое одновременно — такое же неоднозначное, как и сам Хосок. — А у тебя? — он кивнул на его руку. — С васаби? Тэхен залился счастливым смехом. — Такого не бывает, что вы. Это киви, хотите попробовать? — он стал тыкать ему в лицо покусанным рожком. — Нет, спасибо, — вежливо отказался тот, удивляясь, почему мороженое с васаби показалось тому смешным, а с сыром — нет. Тэхен пожал плечами и танцующей походкой направился вглубь парка. Он остановился напротив памятника Ан Чханхо, выпрямился, заложил руки за спину, повторяя позу монумента, постоял пафосно с минуту, представляя себя борцом за независимость, и продолжил путь дальше. — Ах, какая погода! — парень плюхнулся на первую попавшуюся скамейку и потянулся. — Чимин говорит, что он тоже хотел бы с вами погулять, а еще сказал, чтобы я вам этого не говорил. А еще он говорит, чтобы я не говорил, что он соскучился по вашим сеансам, — Тэхен хитро улыбался. На миг его лицо побагровело и стало рассерженным, а потом снова вернулось шкодливое выражение и характерная улыбка, а краска стала стремительно спадать. Суро чуть не выронил мороженое, когда увидел эту секундную метаморфозу. «Это же был Чимин?» В первый раз он видел такую быструю смену личностей, но что послужило ее причиной ему было не ясно — возможно, его терапия давала плоды, а, возможно, это просто было в рамках особенности Тэхена. Тэхен и вправду отличался от других — он мог обращаться к остальным личностям так, будто они сидели прямо у него за плечом, тогда как даже самым сильным Намджуну и Чонгуку приходилось глубоко и надолго уходить в себя, если они хотели переговорить с кем-то другим. Для Тэхена же это было легче легкого и со стороны выглядело как образцово-показательная шизофрения. Но в свое время Суро решил, что диагностировать ему шизофрению было бы неверно, так как голосами в его голове являлись другие личности человека с диссоциативным расстройством идентичности. И просто занес в его дело быструю коммуникативность с другими сущностями. Хотя он подозревал, что каждый из остальных шести мог наладить такую связь между друг другом, если бы у них было желание делиться личным. У Тэхена было. Он щедро транслировал свою жизнь остальным, тогда как другие в те нечастые моменты захвата сознания отчаянно пытались прожить ее самостоятельно. Это было типично для расщепленных личностей, почти каждая из которых считала себя отдельным человеком, страдая от осознания того, что это совсем не правда. И только Тэхен наслаждался таким положением вещей: его устраивала их странная жизнь, в которой он считал их одной большой семьей, волею судьбы склеенной намертво. — Вы же старше Джин-хёна на пять лет, да? У вас есть кто-нибудь? — неожиданно спросил Тэхен деловито, не меняя хитрющего взгляда. — Что? — их разговор пошел совсем не по тому сценарию, по какому хотел психотерапевт, и его это напрягало. — Кто-нибудь. Девушка, парень, собака, — ассоциативный ряд казался для Тэхена по какой-то причине логичным. — Я не для себя спрашиваю, — «успокоил» он, снисходительно махнув рукой. — Тэхен, давай не будем отходить от наших ролей, — Суро добавил строгих ноток в голос. — Я — доктор, ты — пациент, а это наш сеанс, на котором мы обсуждаем твои проблемы и события твоей жизни. — Но у меня нет проблем, — парень развел руками, как бы показывая, что, вот, смотрите, никаких проблем. — А жизнь моя неинтересная. — Почему ты так думаешь? — Потому что я ничего не делаю, — хмыкнул он. А потом задумчиво добавил: — Мне кажется, это не очень честно, что Намджун-хён работает за нас всех, а мы просто, ну… нахлебничаем, — Тэхен глянул на него, ища реакции на свои слова, но ожидаемо не нашел, так как у Суро был врожденный покерфейс, отшлифованный издержками профессии. — Ты бы тоже хотел работать? — Я ничего не смыслю в программировании, — протянул он. — Я как-то заглядывал Намджун-хёну за плечо, но ничего не понял, инопланетная письменность какая-то. А может он на самом деле в NASA работает? — «озарило» его. Ли проигнорировал его последнюю фразу. — Не обязательно программировать, ты можешь заниматься чем любишь и в чем хорош. — Намджун купил мне саксофон, — сказал Тэхен отстраненно, и Суро силился понять, это сейчас было в продолжение темы или просто случайный факт. — Играешь? — Пытаюсь, но уже ничего не помню. Чонгук говорит, что я отстойно играю. Я учился игре на саксофоне, когда приезжал в Тэгу на лето… к бабушке… Он притих, так неожиданно подойдя к теме, которую и хотел обсудить Суро. — Она учила тебя? — Нет, она не умела, но я сам хотел научиться, потому что она любила джаз и всегда под него пританцовывала вот так, — Тэхен сделал вялое движение плечами. — А ты любишь джаз? — Не знаю… — он отрешенно смотрел на раскидистый клен напротив. — Он жизнерадостный. Она говорила, что он как я. Его рот неожиданно скривился, а подбородок мелко затрясся. — Однажды я спросил у нее, что… что она любит больше джаза, а она с-сказала: «Тебя», — он говорил, заикаясь, и уже не сдерживал льющиеся слезы. — Я… я имел ввиду жанр музыки, а она сказала: «Тебя»… Он громко втянул в себя воздух, а потом залился плачем: тоскливым, по-детски душераздирающим. А затем наклонился и уткнулся в чужую грудь, ища ласки. Суро ничего не оставалось, как приобнять широкие плечи. Тэхен продолжил сбивчиво говорить, делясь какими-то важными для него отрывками их совместной с бабушкой жизни, а Суро слушал, лишь иногда задавая наводящие вопросы, которые несли сознание Тэхена в нужное русло. В своей утрате он уже прошел первые три стадии отрицания, озлобленности и отчаяния, и сейчас плавно переходил в заключительную — примирение и принятие. В некоторой литературе этот этап называли «работой скорби», и Суро как никогда чувствовал горький привкус этого термина на кончике языка. Во время «работы скорби» советовалось дать пациенту выговориться, поделиться тоской по умершему, выжать все свои переживания без остатка. И Суро терпеливо внимал крикам души Тэхена. Через некоторое время тот заметно успокоился: продолжал дышать так же рвано, но больше не плакал и не говорил, а просто висел на нем, вцепившись в ворот его пальто. А потом сказал: — Я знаю, зачем Намджун-хён нанял вас. Это было словно ударом под дых. Он не мог знать! Они с Намджуном по его же настоянию держали это в секрете от остальных, поэтому он никак не мог этого знать. Он не должен был… — И зачем же? — хриплым голосом спросил Суро. — Вы единственный человек, не считая нас всех, с которым мы можем быть самими собой. Я могу, не таясь, назваться своим именем, — он поднял на него заплаканные, но уже искрящиеся жизнью глаза. — Привет, я — Тэхен, — сказал он и обнял его за плечи. — Спасибо. «Привет, я — Тэхен», — отзвуком раздавалось в его голове, и в первый раз в жизни Суро испытал отвращение к своей работе.