Множественные умы Ким Сокджина

Суро вздрогнул. Когда он шел сюда, то подготовил несколько речей, каждую из которых хотел использовать в зависимости от того, какая из личностей его встретит, и сейчас, поворачиваясь к Юнги, он уже был готов уверенно ему врать, что пришел, чтобы подписать с Намджуном соглашение о расторжении предыдущего договора на оказание психотерапевтических услуг. Но вместо злого взгляда, на который Ли рассчитывал наткнуться, он встретился с изучающим прищуром и интересом в глазах. И передумал. — Я еще не готов попрощаться с вами навсегда. Юнги так привычно хмыкнул. Суро подозревал, что он без этих своих скептических хмыков разговаривать нормально вообще не мог. — Значит, вы тоже попались на удочку, будучи доктором с первым таким пациентом, как мы. Я читал теорию. — Ты прав, — Суро склонил голову. — Вы слишком уникальны, чтобы вот так просто вычеркнуть вас из жизни. — С этим не поспоришь, — он как будто бы был горд. — Но проблема в том, что шанс вы свой успешно продолбали: Джин вас опасается, Чонгук недолюбливает, Намджун верил слишком сильно, вот и огреб, а Чимин… — Юнги махнул рукой, — Чимин вообще дурак. У нас тут такой раздрай творится, и вы ему причина, так что, думаю, да, было бы не совсем верно просто резко отдалиться и оборвать контакты, раз уж так многое на вас повязано. Тэхен, тот вообще к шантажу перешел, «мистер доктор» хороший — и все, — раздражение Юнги росло с каждым словом. — И даже правда о ваших попытках слияния его не переубедила. И Хосок как всегда… Как можно иметь мнение, которое всегда совпадает со всеми другими мнениями, которые в свою очередь между собой диаметрально противоположные?! Толераст хренов! — А ты? — спросил Суро после некоторой паузы. — А я на них всех ведусь, как идиот, — буркнул Юнги. Неожиданно в этой его вроде бы ничего не значащей фразе Суро разглядел завуалированное признание в любви, в котором было больше заботы, искренности и обнаженного чувства, чем во всех тех немногочисленных «Я тебя люблю», которые он сам успел произнести в своей жизни. Юнги любил всех этих мальчишек, на которых сам постоянно ворчал, и Суро, по случайности на миг заглянувший в его болеющую за них душу, думал, что сам он был и вполовину не так человечен, как чья-то отколовшаяся личность, считаемая им, снобом, неполноценным человеком. Он отвел взгляд. — Так что, расхлебывайте, — парень развел руками, продолжая свою пламенную речь. — Признаюсь, вы мне даже, можно сказать, нравитесь. Не весь, конечно, это как с нами — когда-нибудь ловили себя на мысли, что кто-то из нас вам нравится больше, а кто-то меньше? Вот тут тоже самое: вы как человек интересный, но стоит проснуться вашему психологу… — Юнги закатил глаза. — Мне ему вмазать хочется. Ли неожиданно для себя нервно рассмеялся. Он сказал «ему», будто этот «психолог» в Суро сейчас действительно спал, как отщепившаяся личность. — То есть, сейчас я для тебя просто человек? — Да, без этих ваших изучающих взглядов и вопросов на вопросы. Хотя какая-то нездоровая страсть к вопросам все равно осталась. — Ты считаешь, я задаю много вопросов? — спросил Суро. Тут они уже засмеялись оба. — Я дам вам переговорить с Джином, — вернулся к своей мысли Юнги, — считайте это последним шансом. Но если вы опять начнете свои выкрутасы с интеграцией… Он не закончил фразу, но по его тяжелому взгляду и так все было понятно. В этот раз Суро смотрел на смену личностей во все глаза, словно видел этот процесс в первый раз, и чувствовал, что так оно и было. Он пытался вспомнить, о чем думал и что чувствовал в такие моменты раньше, и понимал, что своим рациональным мозгом никогда не придавал этому должного значения. Глаза под веками Джина мелко бегали, брови изредка мимолетно хмурились, а уголки губ вернулись в исходное положение, разглаживая кожу от морщинок. Он смотрел на это и думал, а что на самом деле сейчас там происходило? В литературе расстройство идентичности иллюстрировалось в виде комнаты, полной людей, посередине которой было пятно света — такое представление облегчало восприятие, но вряд ли соответствовало действительности. Как они общаются между собой? Почему они видят друг друга и почему имеют свою внешность? Как могут обмениваться эмоциями? Ученные мужи по всему миру, да и сам Суро, — каждый имел свое мнение на этот счет, но какие основания они все имели на свои теории? Какое право, если они изначально самоуверенно заложили в эту концепцию ими самими же придуманную идею о том, что личности не являлись отдельными людьми? А что же тогда, по их мнению, определяет человека? Наличие тела? Физическое существование?.. Джин открыл глаза. Они в упор смотрели друг на друга несколько секунд, пока Джин не разорвал зрительный контакт, недовольно морщась. — Я не хочу с вами разговаривать. — Зачем тогда вышел? Парень картинно надулся, не найдя, что ответить. — Джин, я пришел, чтобы поговорить о Намджуне. — Пфф, почему все хотят говорить со мной о нем? — Потому, что ты с ним говорить не желаешь. Чего ты добиваешься своей осадой? — Он возомнил, что может решать за нас всех, а, между прочим, я тут главный! — Я знаю, почему ты это делаешь, но чего ты добиваешься его игнорированием? Джин снова замолчал, строя из себя оскорбленную невинность. — Сокджин, — сказал Суро другим, более вкрадчивым, голосом, начиная свои «шаманские приемчики». — Ты же знаешь, насколько ты уникален? — Знаю-знаю, — проворчал он, — у меня в голове целое общежитие из несносных и наглых парней. — Не только поэтому. Может быть, ты не догадывался, но тебя отличает не только это: ты уникален и среди других людей с расстройством идентичности, так как обладаешь максимальной социальной адаптивностью. Тебе уже двадцать пять, а никто, кроме меня, не знает и никогда не знал о твоем диагнозе, включая твоих родителей — это ли не удивительно? — Ну почему, папа подозревал что-то, когда в восемь я стал называться другим именем, грубил, сбегал из дома и забывал целые периоды своей жизни, отрицая все это и не подозревая, что это на самом деле творил Юнги. — Вот! — Джин сам подвел к тому, к чему хотел склонить его мысль Суро. — Это очень распространенное проявление множественной личности — психогенная амнезия — когда пациент не помнит многих вещей и даже не знает, что на самом деле в нем сидит еще одна сущность, воруя законное время, — он сделал небольшую паузу, давая Джину подумать. — Ты никогда не задумывался о том, почему сейчас ты таким не страдаешь? — А что тут задумываться? Намджун научил нас делиться своими эмоциями и знаниями. Он нас тогда с Юнги и познакомил, помню, я испугался жуть… — взгляд еще не до конца осознавшего информацию Джина поплыл. — А не слишком ли он был умным для одиннадцатилетнего ребенка?.. Суро подозревал, что Намджун тогда родился не одиннадцатилетним. Вообще, на тему возраста множественных личностей можно было бы писать отдельную научную работу, так как в обычные понятия о возрасте он не вписывался. Рождались они разными и росли по-разному, и Ли не мог понять, чем это было обусловлено. В свое время он провел несколько бессонных ночей, вычисляя принцип их взросления, например, почему Чонгуку, появившемуся в Джиновы шестнадцать, сейчас, спустя девять лет, было все еще двадцать, или почему разница в три года между Юнги с Намджуном сократилась до одного. Хотя, на самом деле, даже сами личности весьма примерно называли свой возраст и причин его нелинейного изменения объяснить не могли. В итоге, результатом тех ночей оказался ворох исписанных математическими вычислениями листочков, поредевший запас кофе и жуткий недосып, и Суро временно приостановил свое исследование. Но сейчас возраст маленького Намджуна был не важен. — Возможно, — кивнул мужчина, не акцентируя его внимание на этой детали. — То, что он достаточно быстро догадался о вашем существовании и сделал соответствующие выводы, впечатляет. — Он всегда был умным, — гордо сказал Джин, неосознанно забывая о своей обиде на него. — Это он установил наши правила по захвату сознания, по передаче его другим в экстренных случаях. Нянчился со вновь появляющимися ребятами, учил их общаться с нами, делиться наблюдениями, новой информацией так, чтобы остальные не выпадали из жизни. Он вообще… — Джин резко прервался, очнувшись. — Ой, я знаю, что вы делаете. — И что же? — Пытаетесь выставить его в белом свете! — Разве я? — лукаво спросил он. Джин на мгновение замер с округлившимися глазами, а потом шумно вздохнул. Что-то в его позе и лице подсказало Суро, что тот, наконец, сдался. Может быть он ему в этом не признается, но Суро и не нужно было его признаний, главное, чтобы это возымело нужный эффект. — Нам повезло с ним, да? — тихо спросил Сокджин. — Мне повезло. Ли не ответил, а через некоторое время понял, что Джин уже ушел. Суро потянулся и только сейчас осознал, насколько эмоционально устал от всех этих разговоров, слишком частых смен личностей и размышлений, приводящих к раздирающей душу переоценке ценностей. Он решил, что, как только выйдет одна из личностей, то он сразу откланяется. Но неожиданно лицо Джина приобрело удивленное выражение, и он в один прыжок отскочил к раковине. — Почему я? — испуганно сказал он, не понятно к кому обращаясь. За несколько мгновений его лицо пару раз успело попеременно превратиться в улыбающееся, недовольное и спокойное. — Доктор Ли… — сказал он, наконец вновь остановившись на испуганном, и еще больше вжался в край раковины. — Чимин? — Извините, — зачем-то сказал тот, опуская голову. — Я не могу вернуться, они меня не пускают. — Так, оставайся, — как можно беззаботнее проговорил Суро. Чимин его тревожил. — Чай пьете? — сказал парень, чтобы что-то сказать, и неопределенно махнул на стол, заставленный едой. — Нет, Хосок мне так и не налил, но зато закормил до отвала, — его смех растормошил Чимина. — Ой, тогда, давайте, я налью, — он засуетился. — Вам какой? Зеленый? Или черный? Или может красный? Намджун-хён таким как-то баловался, — парень поочередно вытаскивал разноцветные коробочки из настенного шкафчика. — А вот белый чай — это Джин-хён выпендривался. Еще есть кофе. А, и фруктовые вкусы, как я мог забыть! — Фруктовые вкусы кофе? — поддел его Суро. — Нет, чая, — растерянно поправил тот, не понимая шутки. — А вы такое хотите? Узрев в его глазах беспокойство, Ли поспешил помотать головой. Чимин был из того типа людей, которые искренне хотели всем угодить. И Суро был уверен, что скажи он сейчас, что, да, действительно хочет фруктовый кофе, Чимин в тот же миг сорвался бы искать для него этот несуществующий продукт. И что самое главное, нашел бы. — Давай просто зеленый чай. Пока Чимин метался по кухне, заваривая чай и убирая лишние тарелки, Суро разглядывал вываленные им коробочки, чтобы не смущать того своим взглядом. — У вас тут целая чайная лавка, можно сказать. — Да, каждый любит свое. — Ты что любишь? — З-зеленый тоже, — Чимин отвернулся, краснея. — Вам какую кружку? — сказал он, полностью открывая дверцу сушилки и представляя взгляду целый батальон кружек. Суро присвистнул. Это явно заслуживало отдельного внимания. В общей сложности их было пару десятков, и хозяев некоторых из них можно было угадать сразу: розовые, которые он видел ранее — Джина, с Тони — Чонгука, с какими-то крышесносными цветастыми картинками — Тэхена. — Давай вон ту белую с непонятными цифрами, — попросил Суро и со смешком добавил: — Главное, чтобы не Чонгука. — О, да, он не любит, когда его вещи трогают, — закивал Чимин. Суро промолчал, что в данном случае Чонгук будет против него конкретно в особенной степени. — Это Намджун-хёна, — продолжил тот, ставя рядом выбранную им кружку и свою, тоже белую, но с разноцветными улыбающимися облачками. — Она крутая, видите, разбита на секции? Глядите, по мере того, как буду заливать кипяток, они начнут принимать свой цвет, и кружка станет радужной. Тут подписано, какой цвет — какой. — Это цвета? #FF0000, #FFA500, #FFFF00… Точно! — он хлопнул себя по лбу. — Что-то такое помню из курса информатики. — Ага, Намджун-хён был в восторге, это Джин ему подарил. Мы часто делаем друг другу подарки, но нам всегда неловко покупать что-то Намджун-хёну, это же его деньги мы тратим, — Чимин смущенно пожал плечами. — Поэтому пытаемся хотя бы придумать что-то оригинальное. — Это хороший подарок, — Суро кивнул, и после этого неожиданно наступила тишина. Он поглаживал разноцветный бок чужой кружки, периодически отпивая из нее, и бросал осторожные взгляды на Чимина, который сел в дальний конец стола, дрожащими пальцами насыпал сахар и теперь уже больше минуты намешивал ложкой в чашке. Чтобы заставить его прекратить издавать этот сводящий с ума звук скрипа железа о керамическую стенку, он снова начал разговор. — Как продвигаются занятия по танцам? — Какие занятия? — Суро своего добился — ложечка в его руке замерла. — Ты же танцуешь, насколько знаю, дома самостоятельно, как и Хосок. Продолжаешь? — Да, — неуверенно кивнул Чимин, не понимая, зачем он об этом спрашивает. — В той мастерской слева от кухни? — Да… У нас там большое зеркало во всю стену, Намджун-хён специально заказал для нас, чтобы мы могли танцевать. — Покажешь? Он не успел конкретизировать, как Чимин глянул на него неверяще и поторопился с предположением: — Как я танцую? — Да, — снова наступивший на те же грабли Суро не подал и виду, что на самом деле имел в виду мастерскую. — Сейчас? — все те же интонации заставляли чувствовать себя неловко. — Как хочешь, хоть сейчас, — он сделал показательный последний глоток и отставил постепенно блекнувшую кружку. Чимин тут же резко поднялся, так и не притронувшись к своему чаю, и двинулся вон из кухни. Шел он медленно и тяжело, словно на казнь, и постоянно оглядывался на Суро, будто ожидая, что в какой-то момент тот перестанет за ним следовать. Уже на подходе к комнате послышался приятный запах масляных красок, и, когда Чимин открыл дверь, Суро втянул воздух полной грудью. — Нравится? — Чимин улыбнулся как прежде, без лишнего смущения и нервозности. — Чонгук рисовал, когда вы пришли. Суро успел лишь мельком оглядеть открывшееся взгляду помещение, больше похожее на закулисье какого-нибудь маленького театра — с большим зеркалом, музыкальными инструментами, какими-то сваленными в одну кучу тканями, красками, плакатами и, Бог знает, чем еще, — как его внимание сразу же притянул мольберт в середине комнаты. Картина на нем была не дорисована, но находилась на стадии завершения, судя по белому фону и смазанности некоторых черт изображенного лица. — Это… Юнги?.. — он подскочил к портрету, жадно впившись в знакомое-незнакомое лицо. Сейчас, рассматривая его, он мог бы с уверенностью сказать, что Юнги таким и представлял: с тонкими сухими губами, недовольно поджатыми, общей видимой меланхолией и жесткими глазами. Чонгук изобразил его не посередине холста, а чуть сбоку, словно Юнги, будучи в своем характере, хотел ускользнуть с полотна, словно совсем не хотел позировать, как если бы Чонгук рисовал с натуры. — Чонгук… Чонгук, я думаю,. если узнает… — сбивчиво сказал Чимин, неловко крутя ладонями. — Да, да, — несмотря на странную фразу, он его понял. Чонгук явно будет не в восторге, если узнает, что он видел его работу без его ведома. Чимин осторожно подхватил мольберт и понес в угол комнаты. Двигался он плавно и даже как будто бы с опаской, словно Суро мог вдруг догнать и силой отобрать у него холст. Хотя чувство примерно таким и было. Он уже заметил в том же углу ряд других картин, прикрытых простыней, которые угадывались по очертаниям, и сейчас всерьез боролся с острым желанием, наплевав на все моральные и профессиональные принципы, сорвать мешающую ткань. — Он вас всех нарисовал? — хрипло спросил Суро, пытаясь отвлечься, но не отрывая взгляда от портрета Юнги, который Чимин еще не закрыл. — Да, кроме Джин-хёна. Говорит, что насмотрелся уже на него в зеркале, но мне кажется, что просто вредничает, уж больно хён просит. Ли уже знал, что сам будет умолять Чонгука похлеще Джина, нет, не нарисовать, конечно, а показать. Он уже сейчас был морально готов падать ему в ноги и выполнять любые желания, лишь бы он разрешил взглянуть на свои работы, прекрасно осознавая, что этим даст вредному ребенку слишком большой рычаг давления на себя. Чимин обернулся, закончив с картиной, и что-то в лице терапевта, с которым тот все не мог совладать, заставило его сказать: — Извините. — Ничего, — пришлось его успокаивать, — все верно, лучше спросить разрешения у Чонгука. Чимин покивал и протрусил к музыкальному центру, а сам Суро отошел в дальний от картин угол, к черному пианино, и опустился на скамейку. Парень бормотал что-то себе под нос, перебирая песни на дисплее, весьма заметно нервничая. А Ли в это время пытался вспомнить, когда Чимин стал с ним таким стеснительным и зажатым. Он бы понял, если бы это началось сейчас, когда все личности узнали об их с Намджуном планах по интеграции, тем более, что последним объектом они выбрали как раз-таки его, но ведь он стал таким еще раньше. Нет, Чимин никогда не проявлял свои эмоции так же обильно, как Тэхен или Хосок, изначально он был даже закрыт и чересчур вежлив, но потом, с каждой минутой, с каждым разговором, раскрывался все больше и больше, являя озорного паренька, просто слишком нежного и извечно переживающего. Переживания Джина и стали причиной его рождения — не сказать, что остальная жизнь Джина их была лишена (ватага отщепившихся личностей в его голове это подтверждала), но в то время на него все довлело в особенности. То были проблемы житейские, мелкие, но многочисленные, свойственные для обычного почти четырнадцатилетнего подростка. В то время они уже полтора года как жили в Пусане, и, по вине Ким Соен, которая после их переезда была крайне впечатлена количеством разнообразных школьных кружков и, видимо, поставила себе какую-то программу максимум, Джин помимо школы посещал еще двенадцать секций. Отчасти он и существующие на тот момент три личности были даже этому рады: каждый из них получал свой кусок времени и посещал то, что было ему по нраву. С другой стороны, те секции, на которые не хотел ходить никто, вызывали внутри Сокджина море споров, которые подливали огонь в его и так беспокойное состояние. В то время близился школьный фестиваль, на котором Хосок должен был исполнить танец на пару с соклубником, и волнение Хосока передавалось и всем остальным. И конечно же родители, принимавшие активное участие во всех его расщеплениях, не могли остаться в стороне и в этот раз. Отец не считал танцы чем-то достойным и уважаемым, но особо не противился ровно до тех пор, пока не узнал, каким будет сценический костюм Джина, а точнее, практически его отсутствие: черные шорты, больше похожие на нижнее белье, и расстегнутая клетчатая рубашка на голое тело. Ханёль не оценил новаторских идей их руководителя и запретил Джину выступать, заявив, что его сын никогда не будет скакать по сцене голым перед всей школой как… а дальше последовало нехорошее слово. Мать вспылила, обвиняя мужа в том, что тот не дает мальчику раскрыться, и они начали свои споры, накручивая на Джина еще больше. Статистика показывала, что Сокджин в такие моменты всегда склонялся на сторону отца, но в этот раз присутствовал еще один фактор, из-за которого он заупрямился против воли Ханёля. То была девочка из танцевального клуба, которая ходила за Хосоком по пятам, очарованная его веселой натурой, легкостью характера и хорошими танцевальными способностями. Хосок отмахивался от нее раз за разом, не придавая ей особого внимания, а Джину хватило одной случайной встречи, чтобы по-детски бескомпромиссно влюбиться. Она сказала ему тогда, что с нетерпением ждет выступления Джина на школьном фестивале, и он, даже не раздумывая, принял решение, что представлению быть. Очередным поводом для беспокойства неожиданно стал Хосок, который даже после уговоров со стороны Намджуна наотрез отказался идти наперекор отцу только ради того, чтобы впечатлить какую-то девчонку. И Джин, психанув, решил выйти на сцену сам, хоть никаких способностей к танцам не имел. Он стоял тогда за кулисами, выглядывая в зрительный зал и ища глазами ту самую девочку, и понимал, что все это может стать величайшим позором, из-за которого его отец снова захочет переехать в другой город. И они так и будут переезжать с места на место, пока в Корее не останется ни единого человека не знающего, какой бездарный в семье Ким Ханёля сын. К слову сказать, отец был тут же в зале, вместе с матерью, чтобы убедиться, что Джин все-таки передумает. Но Джин не хотел передумывать, он хотел впечатлить, и его, и всегда поддерживающую его мать, и ту девочку из танцевальной секции, и весь зрительный зал, раз уж на то пошло. Он хотел показать всем, на что способен, что он чувствует, к чему стремится. Чимин решил его проблему. Он танцевал тогда отчаянно, отдаваясь музыке полностью, как в последний раз, не подозревая, что это действительно был его первый и последний публичный танец, а зрители прочувствовали его и полюбили, в том числе и его отец, который лишь похлопал его тогда после выступления по плечу, но ничего не сказал — и это уже была победа. Выходил после этого в свет Чимин редко, Джин был слишком занят покорением сердца понравившейся ему девочки и занимал всеобщее время, лишь иногда уступая Хосоку, когда ему это было удобно. Вообще, их история могла бы вылиться в нетипичный любовный треугольник между двумя людьми, но со скоропостижной смертью отца все резко прекратилось — и девочка, и танцы, и мелкие житейские проблемы. Это произошло всего через два месяца после появления Чимина, и, с рождением Тэхена, предыдущую личность вовсе задвинули. Он не успел почувствовать беззаботность, не успел толком узнать отца, редко виделся с матерью, а внимание остальных личностей было направлено к Тэхену. Когда Суро узнал Чимина поближе, то нашел ему описывающее его сущность определение. «Недолюбленный», — вспомнил он его сейчас, глядя на чужую спину. Его сердце пропустило удар. «Вы же не можете быть как Джин, да?» — спросила его память голосом Хосока. Но, нет, он не был как Джин — он был хуже. Суро понял, что, как только придет домой, то может с чистой совестью порвать и выкинуть свой диплом, ибо ошибка, совершенная им, была непозволительной. Он влюбил в себя мальчишку с синдромом недолюбленности и даже не заметил. Он был ласков, мягок, с интересом расспрашивал Чимина о его буднях, терпеливо выслушивал его мысли, приглашал выйти на следующих сеансах — в общем и целом проявляя чрезмерное участие, какого Чимин в своей короткой жизни еще ни от кого извне не получал. Он принял за чистую монету все его действия и слова, а Суро лишь расчетливо прощупывал почву для возможного слияния. Ли тяжело задышал, в смятении размышляя о том, как можно было все безболезненно исправить, прекрасно понимая, что «безболезненно» в таких случаях не бывает. Чимин, наконец, нашел подходящую песню. Он нетвердо вышел в середину зала, расчесывая одной рукой предплечье другой, и мялся. Неловкость в комнате ощущалась почти физически, и Суро чувствовал, что на такие неуклюжие и натужные отношения они теперь с ним были обречены навечно. Когда заиграла песня, Чимин начал рассказывать свою историю. В его танце Суро видел все то, что парень не решался сказать словами, и это было намного чувственнее, интимнее любых фраз, которые можно было бы придумать. Он наблюдал за тем, как гибко двигалось негибкое тело, с какой легкостью переступали неуклюжие ноги, и с какой любовью на него смотрели глаза человека, который его не любил. И в первый раз за всю свою карьеру осознал масштабы развернувшейся трагедии. Он не знал, как Чимин выглядит, и, хоть в двух шагах от него где-то было его изображение, он в нем не нуждался — Суро больше не видел в нем всего лишь частичку Джина, он вообще не видел в нем никого, кроме него самого — цельного и столь прекрасного человека. Ли закрыл лицо руками, будучи больше не в силах смотреть на то, чего он был не достоин, и, судя по звукам, Чимин тут же прекратил танцевать. Музыка продолжила свой одинокий бег, а в остальном все было тихо, словно он остался один. Один в комнате с семью людьми. — Суро… — мягкий голос прозвучал совсем рядом, а на плечо легла ладонь. Лишь Намджун называл его по имени, почему-то с первой встречи придерживаясь неформального общения, будто они были одного возраста и знали друг друга давно. — Чимин испугался. — Я должен перед ним извиниться… Вообще, я должен извиниться перед всеми вами. Намджун сел рядом. Музыкальный центр наконец смолк, и они оба погрузились в ночную тишину. — Хочу вас увидеть, — сказал Ли, отнимая руки от лица. Намджун перевел взгляд на белеющую в другом углу простыню, и Суро повторил, чтобы он понял правильно: — Хочу вас увидеть. Он понял. — Боюсь, я больше не могу быть вашим психотерапевтом. Извини, что подвел. — Не будь, — легко согласился Намджун, кивая. Потом поднялся, подошел к окну и, выглянув в чернеющую ночь, сказал: — Останешься? И было в этом предложении нечто большее, чем обычное «Останешься на ночь?» — Останусь, — кивнул Суро, отвечая на его вопрос. На ночь. На утро. Навсегда.