acid walls

[np] nf – paralyzed

«смотрел в твои глаза. думал "в них утонешь" утонул. так и не всплыл» [с] ес соя

В маленьком-маленьком, укромном уголке сего мира, там, где нет ничего и есть все одновременно, в маленькой-маленькой комнате тихим звоном колокольчиков, словно каплями дождя, играет – прислушайтесь – детская колыбельная. Звук ненавязчивый и робкий, как тиканье часов, как те самые капли дождя на оконном стекле – успокаивает, но не усыпляет совершенно. Над маленькой кроваткой с бельем нежно-розового цвета повис дух удивительного спокойствия и умиротворения, такое ощущение, словно именно этого уголка комнаты не достигает оглушительный шум грозы и проливного дождя с улицы. Играет колыбельная. Кроватка пуста. Здесь – спокойствие. Нарушается оно резко и в одно мгновение, когда назойливый стук в дверь доводит до зубного скрежета и Чонгуку приходится подняться с кресла, которое раскачивалось неспешно в такт незатейливой мелодии, и направиться в прихожую. А паркетные доски скрипят под замерзшими от сквозняка ступнями – такое ощущение, что каждый этот скрип эхом разносится по всему раскинувшемуся вокруг дома хвойному лесу. Здесь повсюду старые фотографии, пыльные украшения из серебра и жемчуга, которые, возможно, стоят целое состояние; здесь Чонгук похоронил свое сердце в деревянной шкатулке с позолотой, оставив ее покоиться где-то на верхних полках старого-старого шкафа. Сердце, возможно, не стоит ничего. А за дверью – глаза цвета древесной коры, подведенные таким же карандашом, а еще резкий запах сладкого парфюма. А за дверью – все вычурное и дорогое, но на самом деле очень дешевое, посредственное, под стать тем грязным шершавым купюрам в прикроватной тумбочке; их Чонгук хранит там с вчерашнего вечера, доживая до рассвета с мыслью: а как оно, человеку, который привык себя продавать? Вернувшись в это мгновение, за дверью мы можем лицезреть развязную улыбку, в которой от искренности ни щепотки, можем лицезреть снисходительный взгляд, тонкие, изысканные, точно девичьи руки с бледными ладонями и длинными пальцами, аккуратными ногтями… это – единственное, что приковывает внимание и приковывает практически намертво. – Знал бы, что в такую глушь ехать, запросил бы удвоенную цену, – изящная рука медленно тянется вперед, почти касаясь кончиками пальцев рубашки Чонгука, так что он делает вполне разумный шаг назад, не прекращая смотреть на тонкую кисть. – Ви. Чонгук боязливо обвивает эту самую тонкую кисть своими пальцами, резко дергая на себя изящную руку, так что Ви спустя секунду оказывается в его объятиях (совершенно случайно), а капли воды с его промокших насквозь прядей и растекшаяся тушь на щеках придают моменту странной джазовой окраски, окраски винтажа и терпкого вина. Окраски того, что так самозабвенно любит и так яро отвергает Чонгук. – Чонгук, – спокойно представляется он с легкой непринужденной усмешкой. – А настоящее имя? Длинные ресницы и подведенные веки на миг прячут глаза цвета древесной коры, в которых плещется наигранная невинность. – Ни к чему. Спустя несколько мгновений гроза за окном шумит с удвоенной силой, колыбельная давно не играет, а Ви так потрясающе гармонично смотрится в единственном кресле в спальне Чонгука, что с него можно сию секунду писать картину. И был бы у Чонгука холст – он бы попытался. Но он лишь обходит своего гостя неторопливым шагом, а затем опускает ладони на его плечи. Ви крупно вздрагивает, но не оборачивается, продолжая сверлить взглядом одну точку где-то на полу. А Чонгук ловит себя на мысли, что хочет вновь взглянуть в его глаза и увидеть дорожки потекшей туши на его щеках. Так нестандартно и странно, так отталкивающе и одновременно маняще – так непривычно, ново и оттого страшно. – Может, хочешь вина? – предлагает Чонгук и скользит одной ладонью с плеча Ви на его оголенную ключицу, а затем на шею. – Ким Тэхен не пьет с клиентами, – спокойно отвечает его гость и тут же затыкается, когда ладонь Чонгука на его шее ощутимо сдавливает горло. Чонгук самодовольно улыбается и через мгновение убирает руку, теперь уже зарываясь пальцами в волосы Тэхена, которые, кажется, насквозь пропитались и пропахли лаком и оттого такие жесткие и немного липкие. Даже дождевая вода не смыла этой гадости с его волос. Чонгук брезгливо отдергивает руку и ловит себя на мысли о том, что неужели все шлюхи должны быть столь одинаковыми и шаблонными. Вся эта идиотская одежда, одновременно многослойная и каким-то чудом откровенная, все эти украшения, макияж, надменный взгляд подведенных глаз, чуть красноватые от тинта губы… неужели кто-то видит красоту в подобном, а не в том, как, к примеру, робко и растерянно может смотреть Тэхен прямо Чонгуку в глаза, почему-то совершенно не стесняясь потекшего макияжа и промокшей насквозь одежды. Неужели для кого-то красота может проявляться в деланой вычурности и маске из превосходства, а не в спонтанности и простоте, робости, которая обнажается, стоит только произойти чему-то неожиданному – как вот, к примеру, этому проливному дождю, который смыл с Тэхена всю его защиту. – Пойдем со мной, – предлагает Чонгук, протягивая ему руку, и Тэхен молчаливо соглашается, чуть позже не отходя ни на шаг, когда они вместе плетутся по коридору до ванной, а затем Чонгук отпускает его ладонь и включает свет, закрывая за ними дверь. Для этого ему приходится почти вплотную подойти и неспокойно выдохнуть куда-то в шею Тэхену, который, судя по его виду, боится даже сделать шаг. – Разберемся с этим. Чонгук сам не знает, что конкретно он подразумевает под «этим», но внезапно чувствует себя достаточно уверенным для того, чтобы стащить с Тэхена его растянутую майку и узкие джинсы, которые промокли насквозь и оттого прилипли к тощим ногам. Чонгук чувствует странное удовлетворение, когда оставляет Тэхена совсем без одежды и одним движением руки толкает его, безвольного, в душевую кабину под струи прохладной воды. Чонгук видит, как Тэхен вздрагивает, как ежится, как смотрит растерянно и загнанно, пока вода смывает с его лица остатки подводки и туши. А Чонгук просто безмолвно скользит взглядом по его тонкой шее, острым ключицам, совсем немного выпирающим ребрам, впалому животу… – Хен, – Чонгук даже вздрагивает от такого обращения, вновь переводя взгляд на Тэхена, который хоть и только что позвал его, все равно продолжает молчать. Чонгук хочет сказать: «Я не твой хен, милый», а еще: «Ты такой красивый», но молчит – молчит, неторопливо расстегивая пуговицы на своей рубашке и ремень на штанах; молчит, оставаясь обнаженным, ступая в кабинку к Тэхену и плавно прикрывая за собой дверцу. Тэхен резко отступает назад, упираясь спиной в мокрое стекло и не сводя с Чонгука своего робкого взгляда – что за поразительный контраст бывалой шлюхи и едва открывшего глаза котенка? Чонгук так не любит. Он отрицает контрасты – отрицает, потому что окончательно решил для себя, каким он хочет видеть своего сегодняшнего мальчика на ночь. Ступая под струи прохладной воды, Чонгук на какое-то время прикрывает глаза, а когда открывает их снова – то видит лишь макушку Тэхена, который покорно опустился перед ним на колени и теперь только поднимает на него свои щенячьи глазки, то и дело покусывая потрескавшиеся губы, тинт с которых по-прежнему не смылся. – Встань, – спокойно приказывает Чонгук, и Тэхен какое-то время не двигается, а затем покорно поднимается на ноги, тут же оказываясь припечатанным к стенке кабинки за своей спиной. Рука Чонгука снова на его шее, а сам Чонгук неотрывно смотрит Тэхену в глаза и, игнорируя все мысли о том, как опустившегося перед ним на колени мальчика все-таки хочется, героически спокойно чеканит: – Не делай ничего, о чем я тебя не прошу. Тэхен покорно кивает, и Чонгук отпускает его шею, преодолевая один-единственный разделяющий их шаг и упираясь ладонью в стекло возле его плеча; затем он утыкается носом в тэхенову шею и жадно вдыхает сладкий запах его кожи, который уже почти выветрился. – Признаться честно, я и подумать не мог, что с тобой будет так сложно, – тихо шепчет Тэхен, судорожно выдыхая, пока Чонгук короткими поцелуями опускается от шеи к ключицам. – Обычно они со мной не церемонятся, берут с порога – сразу жестко, срывая одежду и пропихивая пальцы в рот, чтобы не кричал. А ты… ты любишь прелюдии. – Я – не «они», – на выдохе отвечает Чонгук и невольно опускает взгляд ниже, на костлявые бедра Тэхена, усыпанные синяками и царапинами – явно от чьих-то пальцев. Чонгук все равно продолжает видеть красоту во всем этом – в прокушенной почти до крови нижней губе Тэхена, в его изувеченной в некоторых местах коже, потому что работа обязывает, в его взгляде – еще по-детски наивном, но уже таком болезненном, молчаливо просящим о помощи. Чонгук видит красоту в каждом его вздохе, когда Тэхен такой – без капли макияжа, без своей вычурной одежды, без явно наигранного поведения шлюхи и пошлых жестов; пускай и знакомы они не больше часа, Чонгук со стопроцентной уверенностью может сказать, что Тэхену гораздо больше идет быть тихим и послушным мальчиком. Чонгук оставляет еще один поцелуй на ключице, более ощутимый, чем все предыдущие, сжимает пальцами бедро Тэхена, усыпанное темными следами, и, игнорируя тяжелый тэхенов вздох, резко отстраняется и выключает воду, чтобы она не заглушала его усталого шепота. – Дело не в прелюдиях, – Чонгук устало вздыхает и делает шаг назад, собираясь выйти из кабинки. – Я просто тебя не хочу.

.

Тэхен придирчиво рассматривает свое отражение в висящем на стене зеркале, рассматривает свою шею, ключицы, кожа на которых немного покраснела, рассматривает выпирающие ребра, синяки на бедрах, содранные до мяса коленки с корочками запекшейся крови (на них давно не больно становиться); рассматривает и думает о том, что из этого всего могло резко Чонгука оттолкнуть? Подумаешь, очередной капризный клиент, порядочный аккуратист, до жути раздражительный – таких вредных Тэхен встречал огромное множество, но никто из них не церемонился, каждый умел изводить и доводить правильно, сводить с ума прикосновениями и горячим шепотом, поцелуями, укусами и засосами, красными полосами на бедрах, предплечьях, животе… все они почти сразу умудрялись понимать, что Тэхену нравится и что нет, умудрялись читать его, словно открытую книгу, и в какой-то момент Тэхен осознал, что совершенно растерял прежний запал. Ему больше не интересно. Не интересно быть прикованным наручниками к кровати, не интересно задыхаться порой от кляпа во рту, не интересно покорно ждать, пока кто-то долго и муторно возится липкими пальцами меж его разведенных ног, шепча на ухо пошлости, которые Тэхен знает наизусть. Тэхену больше не интересна эта работа. Ему не нравится однообразие, одни и те же лица, одни и те же отельные номера, одни и те же грязные комплименты в его адрес – он хочет чего-то нового, свежести, остроты ощущений, чего-то, чего у него не было ни с кем прежде. А подобное довольно трудно отыскать. Практически невозможно. И острота начинается с малого. С того, как Чонгук оглаживает ладонями все его дрожащее тело, прижимается к коже теплыми губами, выдыхает несдержанно и жарко, а спустя мгновение уже отстраняется, как-то брезгливо и отчужденно, смеряет его до жути презрительным взглядом и говорит, что не хочет его. Есть ли здесь правда? А ложь? Чонгук пьет вино в гостиной. Уже в другой одежде, он сидит в кресле и неотрывно смотрит в окно, пока Тэхен останавливается за его спиной и сильнее кутается в украденный из ванной халат – неуверенно топчась на месте, он не знает, стоит ли ему нарушать тишину сейчас. – Прости, – все же нарушает он и видит, как Чонгук вздрагивает, но не оборачивается. – Ты не мог бы вызвать мне такси? Чонгук усмехается, делает последний глоток вина и отставляет пустой бокал на журнальный столик. – Нет, – спокойно отвечает он. – Почему нет? – не унимается Тэхен, пряча руки в карманы халата. Чонгук устало вздыхает и поднимается на ноги, оборачиваясь и оглядывая Тэхена немного раздраженным взглядом; затем неторопливым шагом подходит ближе, загоняет его в тупик в самом углу комнаты и большим пальцем медленно стирает одинокую каплю воды с его щеки. Тэхен хмурится, надувает губы, переводя взгляд с чонгуковой ладони на его лицо, а затем тихо фыркает. – Все равно ночь еще не закончилась, – он замечает на лице Чонгука короткую усмешку, которая тут же вновь сменяется абсолютным безразличием. – Но утром я отсюда уеду. Аккуратно подаваясь в сторону, Тэхен выбирается из тупика, и в одно мгновение даже дышать становится как-то легче – рядом с Чонгуком у него будто резко давление подскакивает, голова болит и немного кружится, а сделать глубокий вдох становится практически невмоготу. Вот и Тэхен дышит отрывисто, судорожно, едва слышно, когда осматривает гостиную, в которой настолько идеальный порядок, что даже зацепиться не за что – ничего интересного. – У тебя есть горничная? – хмыкает Тэхен, а после неторопливым шагом подходит к креслу, в котором несколько минут назад сидел Чонгук, и кладет ладонь на кожаную обивку. – У меня есть я, – усмехается Чонгук за его спиной, а затем исчезает где-то в темном коридоре, спустя всего минуту возвращаясь с новенькой бутылкой вина. Чонгук пьет прямо из горла и практически сразу устало опускается на пол, опирается спиной о кресло и громко смеется, то и дело мельтеша перед глазами наполовину пустой бутылкой; а Тэхен сидит на подлокотнике кресла, смотря на Чонгука сверху вниз с непередаваемой тоской – кажется, с подобными субъектами ему еще не приходилось работать. Но все же ему не дает покоя одна вещь. – Что ты имел в виду? – в какой-то момент нарушает тишину Тэхен совершенно серьезным тоном, и Чонгук резко прекращает свой едва слышный истерический смех. – Когда сказал, что не хочешь меня. Чонгук молчит минуту, две, три, а затем начинает громко смеяться, едва ли не проливая все вино на пушистый ковер под своими ногами; он и не думает замолкать, пока Тэхен сверлит его затылок убийственным взглядом. – Ну а как тебя можно хотеть? – отдышавшись, отвечает Чонгук немного дрожащим голосом. Больше всего Тэхена раздражает то, что этот вопрос оказывается риторическим. А Чонгук вдруг оборачивается, смотря на него через плечо затуманенным взглядом, и легко улыбается. – Кому вообще может нравиться мелкий костлявый мальчик, разукрашенный, аки заправская шлюха? «Говорит тот, кто сегодня меня чуть не трахнул в собственной ванной», – думает Тэхен и резко поднимается на ноги, обходя Чонгука и садясь на колени прямо перед ним; затем одним плавным движением выхватывает из его руки бутылку вина, сразу делая несколько жадных глотков – от жажды, не от желания выпить. Вытирая губы тыльной стороной ладони, Тэхен не чувствует одной алой капли, прокатившейся от его подбородка к кадыку и до самых ключиц. – Что? – спрашивает он у Чонгука, который смотрит куда-то значительно ниже его губ. – Говоришь, что не хочешь меня, а сам пялишься. – Не провоцируй, – сквозь зубы цедит Чонгук и резко забирает у него практически пустую бутылку; сделав последний глоток, он с трудом поднимается на ноги и, придерживаясь рукой за кресло, выпрямляется. Тэхен продолжает стоять перед ним на коленях, приподняв голову и невозмутимо смотря прямо в глаза. – Будешь спать на полу. «Ну спасибо». Ближе к рассвету Тэхен путается в простынях, мерзнет и дрожит, не свихнуться от неудобства окончательно ему помогает только мягкий ворс ковра под голыми лопатками; один раз он просыпается и ненавистным взглядом сверлит мирно спящего на диване Чонгука, задаваясь двумя вопросами: «Почему он не поднялся к себе в спальню?» и «Почему он не поднялся к себе в спальню вместе со мной?». А утром Тэхен старается не шуметь и даже не дышит, когда бегло натягивает на себя одежду и обшаривает карманы лежащих на кресле чонгуковых штанов на предмет хоть какой-нибудь налички; пересчитав несколько помятых купюр, Тэхен прячет их в задний карман джинсов и напоследок оборачивается – проверить, не проснулся ли Чонгук. Убедившись, что он по-прежнему спит как убитый, Тэхен выскальзывает в прихожую и позволяет себе удовлетворенный вздох; в прихожей он быстро обувается, поправляет перед маленьким зеркалом взъерошенные волосы, оборачивается, дергает за ручку – и спустя мгновение осознает, что дверь заперта на ключ.

<…>