acid walls

years&years - eyes shut

В какой-то мере они спасают друг друга. Чонгук всеми силами хватается за блаженное спокойствие, свет, тепло и уют – с недавних пор они витают в его доме неуловимым призраком, и причина этому неопровержимо очевидная. (Причина – слишком простая и понятная.) Есть в Тэхене что-то не от мира сего. В том, как он улыбается, как смотрит на Чонгука глубокой ночью, когда спать им двоим совсем не хочется. В такие ночи у Тэхена в глазах – целая вселенная, маленькие звездочки всех возможных цветов, которые вспыхивают и загораются, как неуловимые, слишком горячие, обжигающие огоньки. Чонгук влюбляется в то, как Тэхен ежится и тихо посмеивается, стоит ему прикоснуться тыльной стороной ладони к его шее. Чонгук влюбляется в то, как по утрам Тэхен сидит на софе в его кабинете и с важным видом читает утренние новости на планшете, и длинная белая рубашка едва-едва прикрывает его бедра. Чонгук влюбляется в то, как Тэхен искренне переживает за персонажей вечерних дорам, когда в гостиной сидит прямо на полу и уничтожает очередную пачку снеков. Чонгук в такие моменты неспешно подкрадывается сзади, садится рядом и обнимает за шею, а Тэхен с тихим смехом отмахивается и отлынивает – «Ну же, отстань, здесь самое интересное». А когда от вечерней дорамы остается только подборка обрывчатых кадров с надписью «В следующей серии» под знакомый саундтрек, Тэхен с тихим вздохом откидывается назад, прямо Чонгуку в объятия, и наверняка даже не подозревает, как радостно в этот момент Чонгук улыбается. Улыбается, сминая в ладонях ткань очередной своей рубашки, надетой на Тэхена. В этом и кроется блаженное спокойствие, свет, тепло и уют – в том, что дом Чонгука теперь и дом Тэхена; в том, что Тэхен больше не боится прикасаться к каждой статуэтке и картине в гостиной из-за страха что-то разбить или сломать. В том, что Тэхен больше не боится быть собой – смеяться с глупых шуток из телешоу по выходным или плакать на самых грустных моментах в дорамах из-за своей, как он сам однажды сказал, излишней чувствительности. Тэхен излишне чувствительный, а Чонгук с недавних пор излишне надоедливый. Наверняка не одному Чонгуку кажется, что они поменялись ролями. Когда за окном первый декабрьский снег, Тэхен во дворе – валяется в пока еще небольших сугробах и тщетно пытается слепить снеговика; Чонгук замечает его из окна кабинета – улыбчивый и радостный, Тэхен машет ему рукой и подзывает к себе. Чонгук сдается, выходит во двор, позволяет забросать себя снежками и повалить в один из сугробов. Чуть позднее в прихожей от них остаются лужи талой воды; Тэхен, сухой и согревшийся, готовит на кухне какао, а затем бесстыдно залазит на колени Чонгуку, стоит тому присесть за обеденный стол. Обвивает руками шею, зарывается пальцами в волосы, долго смотрит прямо в глаза. (Чем темнее за окном, тем ярче огоньки у Тэхена под веками.) – Я никогда прежде не чувствовал себя дома, – выдыхает Тэхен, крепко обнимая Чонгука и прижимаясь пылающей щекой к его шее. Чонгук усмехается и неторопливо гладит его ладонями по спине, пробирается под ткань свитера, пересчитывает пальцами позвонки. Тэхен шумно вздыхает, когда Чонгук касается темных синяков на его бедрах – следов, оставленных вчера или позавчера. (Весь мир вокруг кружился и расплывался, пока Чонгук впивался пальцами в молочную кожу, зная, что делает больно; но Тэхен позволял.) Тэхен не исключает наличие боли, увечий, ран; Чонгук старается быть нежным, но порой срывается, когда знакомое отчаяние захлестывает с головой и ему просто нужно чувствовать себя живым, хватаясь руками за чужое хрупкое тело, оставляя следы. Чонгук знает: самый большой и болезненный след – нестираемый. – Ты дома, – Чонгук целует его за ухом, и весь мир сужается до размеров маленькой кухни со сладким запахом горячего какао и кожи Тэхена – тоже горячей. – Люблю тебя. – Я знаю, – Тэхен тихо шмыгает носом, неспешно водит пальцами по его предплечью, пока Чонгук прислушивается к любому тэхеновому вздоху. – Я тебя тоже. Былая тоска – извечная тоска. Чонгук не чувствует боли до поры до времени, но когда она возвращается мимолетными вспышками – рядом всегда есть рука Тэхена, за которую можно ухватиться крепко-крепко, практически намертво, чувствовать тепло чужой кожи и то, как все раны понемногу затягиваются. Да, в какой-то мере они спасают друг друга. Каждый день. Чонгук молча пьет какао, Тэхен тихо смеется с какого-то глупого ситкома по телевизору, потому что сегодня выходной и его любимую дораму не показывают. Тэхен сидит на полу, а Чонгук – на софе и изредка бросает мимолетные взгляды на чужую взлохмаченную макушку. За окном – сумасшедшая вьюга, стена декабрьского снега, чудовищный холод. А руки у Тэхена теплые. Чонгук узнает об этом, когда ситком заканчивается, а Тэхен залазит к нему на софу и крепко-крепко обнимает; как маленький прилипчивый ребенок. Утыкается носом в шею, усмехается, пока его свитер спадает с одного плеча, где тоже темные пятна и следы от ногтей. Чонгук всеми силами хватается за тепло, уют и свет, как сейчас хватается за Тэхена двумя руками, оставляет свои замерзшие ладони покоиться на его пояснице, пока по телевизору тихо шумит надоедливая реклама и снаружи все та же сумасшедшая вьюга; сумасшедшая зима. Чонгук добровольно рушит стены, когда позволяет Тэхену так себя обнимать. Забыть бы, как это было, но есть вещи, которые не забываются: кофе, безлюдное шоссе, затем дождливые улицы города, Тэхен в промокшей рубашке, Тэхен с промокшими волосами, Тэхен с двумя маленькими лужами воды в белых кедах; Тэхен, который смотрит на Чонгука – их разделяет немного опущенное стекло автомобиля – и радостно улыбается, пока мнет в ладонях бумажный конверт, тоже промокший. Есть вещи, которые не забываются; как Чонгук отчаянно не может забыть свое прошлое, так же отчаянно он будет помнить свое настоящее. Потому что в прошлом – тоска, а в настоящем – Тэхен. Тэхен в растянутом свитере, со все той же счастливой улыбкой, теплый, робкий, податливый, свой. Кто здесь еще кого спасает. Чонгук ли отдает всего себя без остатка? Или Тэхен? Причина – все та же. Нестираемое клеймо, очень простое, понятное и вечное. Утреннее солнце, дыхание Тэхена и то, как он любит отвлекать Чонгука от работы, потому что ему внезапно и неконтролируемо становится скучно. Чонгук любит все эти мелочи, хотя, конечно же, он никогда не скажет об этом вслух. Слишком нежным его делает Тэхен, слишком слабым. Но Чонгук не может отрицать того, как сильно ему это нравится. Тэхен срывает, комкает и отправляет в урну последний листок настенного календаря. Чонгук отвлекается от наблюдения за снежными хлопьями, витающими в теперь уже январском воздухе, и шаг за шагом подходит ближе, практически зажимая Тэхена в углу. Тэхен тихо смеется и пытается увильнуть, но резко становится серьезным, когда Чонгук ловит его за запястья и пристально смотрит прямо в глаза. Мысленно клянется никогда больше. Тэхен сдается. Чонгук берет то, в чем нуждается больше всего. (И перед поцелуем он замечает, как новые яркие огоньки стремительно загораются в тэхеновых глазах.)