/wrecking ball/
9 мая 2017 г., 17:33
[np] loïc nottet – mirror
«и целовать, целовать, целовать. до крови, до ноющей боли, до темноты в глазах. пусть будет мало воздуха. ноль атмосфер». [с] сэд том
Чонгук немного опасается того, что он запоминает мельчайшие детали – как улыбается Тэхен с утра, как звучит спросонья его чуть хрипловатый голос, как пахнет его кожа и его волосы, какие на вкус его губы; Чонгук боится, и это вполне приемлемо, поскольку эти незначительные детали совершенно внезапно стали важными настолько, что без них теперь – никуда. Чонгуку кажется, что он не сможет просыпаться и не видеть Тэхена рядом, вновь начать жить в своей привычной тишине и больше не слышать его голос, не целовать его, не взъерошивать его волосы… не сможет просто сполна осознать то, что Тэхена уже совсем скоро не будет рядом. Но разве так привыкают к чужим людям? Разве Чонгук может себе позволить просто запереть Тэхена здесь, привязать к своей кровати, к креслу в гостиной, к чему угодно, чтобы он не посмел от него уйти? На Тэхена хочется повесить табличку: «Он здесь, чтобы я был спокоен». Или: «Он здесь, потому что здесь его место». Или: «Он здесь, потому что он важен». Чонгук осекается, отводит взгляд от тэхеновой поясницы, скрытой под тканью его собственной рубашки, и грустно усмехается, бездумно вертя в руках мобильник. Позвонить бы Хосоку да договориться о выкупе, забрать Тэхена к себе, как самое ценное сокровище, но разве он – вещь? Чонгук знает, что Тэхен вправе сам принимать любые решения, но это не значит, что он предложит ему остаться – вряд ли духу хватит, да и уверенности. Чонгук рад бы освободить себя от этого удушья, от этого устрашающего чувства, которое теперь ядовитым паром витает в воздухе его собственного дома и никак не хочет выветриваться – не уйдет, не исчезнет, даже если Чонгук распахнет все двери и окна. Улыбка Тэхена – смертельно опасная. Каждый раз, когда он так улыбается, Чонгук решает, что пропал – резко, в один миг и бесследно. Солнце исчезло, и ливень начался снова (как Чонгук думает – нескончаемый), а ланч в чонгуковой тарелке кажется самым вкусным в мире хотя бы потому, что приготовил его Тэхен. Тэхен, который сейчас сидит напротив и едва заметно улыбается, наверняка внимательно следя за реакцией Чонгука на свою стряпню. Чонгуку нравится. Удивительно, но уже который день Чонгуку нравится все. Взять бы это пасмурное, безрадостное небо, да изорвать руками в клочья, насыпать звезд в ладони и положить к ногам Тэхена, сказав, что это все для него – лишь бы еще хоть раз увидеть такую его улыбку. Чонгуку всегда нравилась дождливая погода, но, кажется, с появлением Тэхена в его доме он опрометчиво и безвозвратно влюбился в солнце..
Чонгук работает весь день и всю ночь, не отрывает взгляда от экрана ноутбука, не поднимается с места даже чтобы размять затекшие мышцы; Тэхен несколько раз приносит ему кофе, несколько раз кладет теплые ладони на его плечи, несколько раз пытается отвлечь и один раз – мимолетно целует за ухом, но даже это доводит до дрожи. Чонгук на полном серьезе думает, что это все – неправильно; вспоминает о запрятанных в прикроватной тумбочке деньгах, о своем сердце в шкатулке на верхней полке шкафа, о губах Тэхена, которые все еще на вкус как вино, и обо всех тех мелочах, которые связывают Чонгука с его собственной жизнью. Физическая оболочка, потребность дышать, в памяти – несколько прочно засевших номеров телефонов и еще немного обрывчатых картин всех последних (ушедших) вечеров, что определенно точно невпопад. Тэхен делится тем, что любит классические романы, а у Чонгука дома много потрепанных книг, и что-то интересное для Тэхена точно найдется. Тэхен жалуется на то, что дом Чонгука такой тихий и отстраненный, в месте, отрезанном от мира и от людей, – он не спрашивает, почему так и было ли это осознанным выбором, но Чонгук знает, что Тэхен о многом хочет спросить. – Я чаще всего ночую у клиентов, у Хосока или где придется, – пожимает плечами Тэхен в ответ на вопрос о том, где он вообще живет. – Постоянного дома у меня нет, но это и к лучшему – я бы все равно не смог за ним ухаживать. В какой-то момент, когда за окном уже вот-вот забрезжит рассвет, Чонгук решает отвлечься от работы и посвятить немного времени Тэхену – в основном он задает какие-то глупые и шаблонные вопросы, в которых прежде (как будто в прошлой жизни) не видел никакого смысла. Зато Чонгук узнает, что любимый цвет Тэхена – красный, любимый фильм – «Дневник памяти», любимая музыка – синти-поп, любимая еда – шоколадное мороженое, а самый лучший друг (он же работодатель, он же сутенер) – Хосок. Потому что он «всегда сможет приютить, никогда не задает лишних вопросов, всегда спрашивает о моем самочувствии и любит проявлять заботу, пускай и порой жутко занудствует». А Тэхен задает странные вопросы, на которые Чонгук даже не может однозначно ответить; что-то вроде: «веришь ли ты в любовь и, если да, то почему?». Чонгук говорит, что не верит; Тэхен отвечает точно так же, но при этом на его лице почему-то появляется грустная улыбка. Тоску навевают остатки кофе на дне стеклянной чашки, тишина, ладонь Тэхена, которая сейчас почему-то холодная, а еще то, что даже к рассвету мелкий дождь не прекратился. Чонгук видит, что у Тэхена практически слипаются глаза, он выглядит сонным и оттого отвечает немного заторможено, но идти спать упорно не хочет – зато охотно направляется за Чонгуком в душ, позволяет ему проводить ладонями по своим лопаткам и позвоночнику, смывая пену, а после разрешает осторожно и совсем невесомо обвить руками свою талию. Когда за окном уже вовсю светит яркое солнце, Тэхен засыпает на кровати Чонгука, завернувшись в кокон из одеяла, и выглядит невинно и робко, словно котенок. Чонгук снова улыбается, снова садится рядом, снова гладит его по волосам, снова, снова, снова. Новый день встречает легкой сонливостью, ярким солнцем, мелким дождем, поздним завтраком – ближе к полудню Тэхен снова колдует у плиты, все такой же взъерошенный, домашний и простой, только вот уже не улыбается. После завтрака он копается в шкафу Чонгука, вываливая на пол все рубашки, джинсы, свитера, даже галстуки, и задумчиво все рассматривает. Чонгук замечает это и тихо подкрадывается сзади, закрывая Тэхену глаза ладонями и закусывая губу, чтобы не улыбнуться. – Что делаешь? – спрашивает он, когда Тэхен убирает его руки и разворачивается лицом. – Вещи собираешь? – Не поверишь, но да, – тихо мямлит Тэхен и собирается отвернуться, но Чонгук ловко хватает его за талию и заглядывает прямо в глаза. (Чонгук не знает, но в эту самую секунду Тэхен ловит себя на мысли о том, что в его взгляде больше не плещется былая тоска). – Я же смогу поехать в твоей рубашке? – спокойно спрашивает Тэхен, смотря на Чонгука исподлобья. Чонгук лишь кивает с легкой улыбкой. – Сможешь. И отпускает..
Все те же изящные руки Тэхена на чонгуковых предплечьях кажутся чем-то более чем правильным, когда они целуются, и Тэхен снова умудряется изувечить губы Чонгука своими несдержанными укусами, заставляя его делать неспокойные, судорожные вдохи. Грань правильного и неправильного, разрешенного и запретного размывается для Чонгука, он может лишь думать о том, что ему чертовски нравится прижимать Тэхена к каждой стене в этом чертовом доме, целовать его открытую шею, ключицы, кадык, губы; нравится находить его ладони и крепко сжимать в своих, не отпуская от себя ни на шаг, никуда, ни к кому, вообще. На Тэхена хочется повесить табличку: «Он здесь, потому что без него – невозможно». Тэхен, похоже, сам для себя решил, что лучше будет уехать до заката. Собрался, оделся, уложил волосы, застегнул пуговицы на рубашке, зашнуровал кеды… Вот Чонгук забывается и целует его прямо в прихожей, затаскивает за собой в гостиную; вот портит его уложенные волосы своими пальцами, расстегивает все пуговицы на рубашке и мнет саму рубашку – напрочь уничтожает весь этот товарный, мать его, вид, а Тэхен даже не может сопротивляться – только стонет несдержанно, сладко, крышесносно. Первый раз уехать не получается. Солнце уже прячется за горизонтом, когда они лежат в одной постели и оба дышат тяжело, прерывисто; Тэхен поворачивает голову и смотрит на Чонгука хмуро, осуждающе, а затем с иронией. – Будут какие-то просьбы? Размышлять Чонгуку долго не приходится. – Останься, – хрипло и задыхаясь. Тэхен тихо смеется – так, как будто услышал хорошую шутку, – и целует его..
За окнами машины мелькают деревья, редкие придорожные мотели, бескрайние поля и яркое-яркое небо – Тэхен смотрит только в окно и никуда больше, словно впитывает в себя каждый новый пейзаж и улыбается искренне, восторженно, как ребенок. Чонгук сосредоточенно ведет машину, нервно покусывает губу, крепче сжимает руль во вспотевших ладонях и лишь изредка поглядывает на Тэхена, который то и дело мнет в руках набитый деньгами конверт, дышит спокойно и размеренно, а в какой-то момент – когда они останавливаются возле кофейни и Чонгук берет себе американо без сахара – роняет голову на его плечо. Горько и одновременно приторно сладко, светло и одновременно темно, мрачно, пасмурно, безрадостно… и еще куча однотипных синонимов в описание того, какой Чонгук видит свою жизнь прямо сейчас. Нестись бы с Тэхеном по безлюдному шоссе на полной скорости, слышать его восторженный крик там, наверху – где над открытым люком прохладный осенний ветер взъерошивает его волосы, а потом просто вернуться домой. Но Чонгук неторопливо едет вперед и люк не открывает, а слышать восторженный крик Тэхена сейчас кажется чем-то возмутительно неправильным – как громко засмеяться на похоронах. На Тэхене – ни грамма косметики. Его волосы чистые, как и его фарфоровая кожа (только на ней застыли бордовые следы), а обычно бледные губы сейчас чуть влажные и покрасневшие – (он умудрился подарить Чонгуку один быстрый поцелуй, пока тот ждал свой американо). Чонгук все еще (безвозвратно, неоспоримо) видит в этом всем красоту, пускай и прекрасно знает, что под одеждой у Тэхена – изувеченная кожа, а на душе его гораздо больше шрамов и незатянувшихся ран, чем он вообще позволяет увидеть. Чонгуку позволил. Тэхен просит отвезти его к Хосоку (самому лучшему другу), спокойно называет адрес и отворачивается к окну, продолжая наблюдать за мелькающими там многолюдными оживленными улицами, за витринами магазинов и кафе. Чонгук сворачивает в нужный переулок и совершенно случайно вспоминает о шкатулке с собственным сердцем, которую он почти решился отдать Тэхену вместе с деньгами, но как-то не получилось, показалось неважным, неуместным, глупым. Машина останавливается возле нужного здания. Начинается дождь. Чонгук по-прежнему готов изорвать в клочья пасмурное небо. – Останься, – снова просит он, немного тоскливо и жалобно, а Тэхен молчит и прячет в карман его джинсов маленькую записку. Громко хлопает дверца. Чуть великоватая рубашка на Тэхене промокает за считанные секунды. В записке размашистым почерком выведен номер телефона и – «звони завтра вечером, я как раз успею собрать все свои глупые вещи». Привязанность больше не кажется чем-то плохим. Последнее, что видит Чонгук, прежде чем тронуться с места навстречу умирающему солнцу, – Тэхен; Тэхен в промокшей одежде, с промокшими волосами, с каплями воды, срывающимися с длинных ресниц, и с очень счастливой улыбкой.
