6.
9 мая 2017 г., 00:36
Дни всё исчезали за днями в белых стенах, потолке, окне с ржавыми решётками. А я всё надеялся, что как-нибудь проснусь и осознаю, что всё это было только сном.
Лавель была права. Мне действительно тяжело было засыпать. Только я погружался в сон, ясно чувствуя, как кровать шевелится подо мной, словно я падаю куда-то, но также быстро всё и прекращалось. Я открывал глаза, глядел в чёрный потолок, на котором отражалась тень от зловещей ветки, бьющей в окно. Где-то вдалеке за этим деревом светил фонарь, а ещё дальше играл огнями город, живущий ночью. И, может, даже своей жизнью…
И я завидовал всему тому, что происходит в этот момент вне этих стен. И хотел перелезть через окно и пуститься гулять — пускай даже и босиком — по дорогам, покрытым ночью, дышать небом, усыпанным звёздами. Всё это вроде так близко — нас отделяет только одна решётка. Но и запредельно далеко. Я вспомнил о порванном Ренно, и на душе стало ещё хуже. Я весь сжался под холодным одеялом, пытаясь то ли согреться, то ли огородиться от всех ужасов, царивших в комнате и мешающих мне спать.
Каждый день я просыпаюсь с этим горьким привкусом во рту, оставшимся после ужина. Есть эту горькую еду отвратительно, да и в сон клонит от неё с каждым разом всё больше. Но есть здесь больше нечего, и приходится себя заставлять.
Все дни мы говорим с Лавель, только по ночам она, как мне показалось, исчезает куда-то. Однажды я решил, что среди темноты просто не могу разглядеть её, спящую в кровати. Я поднялся и направился к её постели. Застелённая кровать была пуста. Таким образом, ночью я так ни разу не обнаружил её в палате.
Зато еду уж в который раз приносят на двоих, хотя от меня не скрылся озадаченный взгляд врачей, рыскающий порой по комнате в поисках кого-то.
Несмотря на то, что время шло, походили недели, мы с Лавель не особенно и разговаривали. Казалось бы, мы должны сблизиться за всё это время, но она лишь изредка подходила ко мне, спрашивала о чём-то и вновь исчезала. Так, я не знал о ней ничего, но, глядя в её зелёные глаза, поражался надоедавшей мне мысли, что я её прекрасно знаю. Но она и правда казалась мне очень знакомой!
Однажды я сказал об этом ей. Она, наверное, могла ответить, что у меня дежавю. То, что она назвала бы меня сумасшедшим казалось мне нереальным. Она не могла так сказать. Ведь она как я. Она понимает меня.
И тут Лавель улыбнулась. Какая это была улыбка! Она показалась мне лучиком во всём этом страшном месте. Я вспомнил, что вот с такой улыбкой Виолетта появилась в моей жизни, когда в парке я случайно столкнулся с ней.
Но её лицо вдруг снова исказилось необъяснимой тьмой. В тот момент я понял, что она уже заражена этим местом. Что она здесь так долго, что от неё не просто идёт запах, как у этих стен, из этой атмосферы, из этой черноты и мерзости.
— Ты прав, — сказала она, прочитав мои мысли. Она это умела. Точно также, как здешние окна, которые высасывали сознание и оставляли его себе. — Ты абсолютно прав, — повторила она громче. И, как когда-то давно, при первом нашем разговоре, присела на мою кровать.
— В том виновата не ты, — прошептал я, преодолевая желание склониться к ней и дотронуться до её волос. — В том виноваты те, кто оставил тебя здесь. Они не люди, согласись? Люди не оставляют людей в таких местах.
Её плечи вздрагивали. Я понял, что она плачет, хотя и пытается скрывать это. Обнял её за плечи.
— Мы не должны… — то ли я слышал только отрывки её предложений, то ли она действительно говорила срываясь: — Нам… не следует… Я… тебя… Заражу….
— Я понимаю тебя, — произнёс я. — Но ничего такого не будет. Я не поддамся их влиянию.
— Ты уверен? — Она подняла голову. Изумруды её глаз доверчиво искрились. Я кивнул.
В тот день мы действительно стали ближе друг к другу.
