17 лет шизофрении

Дождь мочил окна всё утро, а потом перестал. И только тогда рассвело. Природа смогла высвободиться из тяготящих её оков. А я — нет. Лавель показала мне свой дневник. В нём она писала не то, что я. Это был не просто дневник. Это была часть её души. И я позавидовал, что свой дневник я не могу назвать частью своей души. Дневник говорил с ней сам. Необъяснимо, но это так. Он писал ей стихи. Иногда она переписывала их на руку. Несколько полустёртых фраз я заметил на её спине… На руки она наносила самые любимые. Цитировала их, иногда даже отвечала и разговаривала ими. Порой выписывала какие-то на разворот тетради или в самом конце. В разговоре же она была не такой, какой я себе её представлял. Она общалась легко, не замыкаясь в себе; если мне нечего было ответить, она вела монологи или читала мне свой дневник. Я восхищался её умением не бояться этой комнаты. Да, она была заражена, но она была живая. Живее этого всего. Живее даже тех людей, которые приходили к нам с едой. У меня была мысль, что она питается разговорами, но на самом деле она с аппетитом съедала и яичницы, и каши, и прочую ерунду, которая горчила у меня во рту до невозможного. Хотя рядом с Лавель еда казалась не такой уж противной. Как-то — кажется, в понедельник (не ручаюсь за точность даты, потому что к тому моменту я окончательно потерял счёт времени) — в палату заявился незнакомый мне человек. Безусловно, он был в белом халате, и всё, как полагается, но ни еды, ни таблеток он не принёс. Он сообщил мне новость, от которой я чуть не кинулся ему на шею, чтобы задушить. — Мистер Уотфорд, — медленно, растягивая слова, произнёс он, так что я даже без звука мог бы понять всё по губам. — Как вы себя чувствуете? В его глазах не было страха. По его лицу и жестам было ясно, что его не интересует, есть ли кто в палате или нет. Он был как все. Но он был и другим одновременно. Но не настолько другим, как я и Лавель. Он сел ко мне на кровать, проверил мои глаза (я не предпринимал попыток сопротивляться), взглянул на прикроватный столик, где должны были быть таблетки, которых, впрочем, там не оказалось (Лавель рекомендовала мне пить их, чтобы лучше спать и тем самым избавляться от ночных кошмаров, и я поэтому глотал таблетки горстями) и снова взглянул на меня. — Вы курите, молодой человек? — Нет. Я прекрасно понимал его взгляд. Я бы и сам решил, что мне врут, увидев на прикроватном столике пачку и вывалившиеся оттуда сигареты и при этом слыша от человека фразу: «Я не курю». — Здесь есть антипожарная тревога, сэр. Я сумасшедший, а не глупый. Врач продолжал изумляться. — Привычка, сэр. Я их только жую. — Ну, что же, — он встал, похлопав при этом меня по ноге. — Идёте на поправку! С завтрашнего дня вам разрешено будет выходить из палаты. Ну, а дальше на меня нашло вышеупомянутое настроение. Я не знал, радоваться мне или клясть всё на свете. Лавель в тот вечер не произнесла ни слова и ни разу не вышла из своей тени.

***

Я встал раньше обычного, ещё засветло, и сидел на постели и ждал, когда принесут завтрак. Я теперь окончательно решил, что радуюсь. Меня не выпустят из больницы, но зато я смогу хоть немного пожить, когда выйду из палаты! Я надеюсь, там больше воздуха и свободы. И мне всё равно на других людей. Я ведь сам по себе, чёрт возьми! И с собой я возьму Лавель. Да! Я проснулся с этой мыслью! Как мы идём по коридорам и дышим, и чувствуем, и разговариваем! Она такая необыкновенная! Благодаря ей я ещё не загнулся здесь. Благодаря ей не превратился в овоща и могу пока что всё здраво воспринимать, чтобы, как и раньше, меня это и трогало и впечатляло. Ведь я хочу жить! Я вспомнил Виолетту, и Эрика, и Ника… И снова помрачнел. Нет, не настолько далеко надо заходить в своих мечтах. Я хочу свободы. Но видеться с ними я пока не хочу. Рано. Слишком сложно. Слишком ещё непосильно для меня. Я и вправду не готов к встрече с ними. — Ты чего такой встревоженный? — спросила Лавель, кутаясь в одеяло и подходя ко мне. — Твои мысли так и путаются в моих стенах. Я улыбнулся. Всё-то она врёт. Мои мысли с её тёмным уголком и рядом не летали. — Я только лишь думаю… — Да я вижу. Я снова улыбнулся. Ну, конечно же, она видит. Точнее, чувствует. Я не умею скрывать свои мысли, чтобы они не носились по потолку. А вот Лавель умеет… — Ты пойдёшь? — спрашивает она. Я смотрю в её глаза. На языке вертятся слова, в голове — мысли о том, что я возьму её с собой. Куда угодно. Куда захочет. Лавель только лишь отрицательно качает головой. — Я не пойду по-любому. Даже не упрашивай. Только… — она заметно замялась, — возвращайся поскорее. Она ушла в свою тень, и стало так тихо, словно в палате никого не было. Никогда. Я махнул рукой в пустоту и вышел. И предо мной предстал другой мир. Я шёл по огромному, казалось бы, нескончаемому белому коридору, мимо палат, мимо людей. Из разных палат тянуло свежестью, но из каждой — по-своему хорошо. Я шёл всё вперёд и вперёд. Может, я надеялся на что-то, думал о чём-то — своих размышлений мне уже не вспомнить. На душе у меня было сладко и хорошо. И это тёплое чувство впервые за всё время здесь посетило меня. Я внимал каждому звуку, каждому шагу или только лишь шарканью, каждому шороху и взгляду. Некоторые при виде меня оглянулись. Я вошёл в заполненную людьми столовую. И что-то вмиг дёрнулось во мне. Вот я иду с подносом, ухмыляюсь, подсаживаюсь к Эрику и наливаю в свой кофе яд. Бросаюсь на Эрика, а сознание медленно уходит от меня. Холодная стена больно встретила мою спину, во рту появился неприятный привкус. Я вспомнил, что держу в зубах сигарету и что теперь случайно её прикусил. Выплюнул, выбросил. Кто-то рядом протянул мне стакан с какой-то мутной жидкостью. Я сделал глоток, но от этого загорчило ещё больше. В глазах зарябило, и люди стали превращаться в мух — чёрные точки, которые хаотично прыгают перед глазами, когда кружится голова. А видеть мух сейчас, когда у всех должно сложиться обо мне первое впечатление — лучше бы хорошее! — чертовски неуместно. Какой-то дальней частичкой своего сознания я ощутил, что кто-то усадил меня куда-то, и спина перестала прикасаться к холодной стене. Теперь это было что-то жёсткое, но тёплое. Когда я смог уже смотреть на себя не со стороны, а от своего лица и вещи приняли уже свой нормальный цвет и размер, я осознал, что хаотично хлебаю воду из стакана, который мне подал кто-то. Я огляделся. Я сидел за столом в той же самой столовой, вокруг — много людей, но никто не смотрит на меня. Не заметили? Или делают вид, что ничего не произошло? Я отвернулся ото всех и только тогда увидел, что сижу за столиком не один. На меня с видимым беспокойством смотрел парень, который десять лет назад мог бы быть одного возраста со мной. Хотя я ещё не до конца был уверен, что десять лет хоть как-то изменили мой возраст. Время шло, а я оставался прежним. Видимо, он заметил, что я окончательно пришёл в себя. Но ничего спрашивать ещё несколько минут не решался. И, благодаря этому, у меня было время рассмотреть его. Такой же бледнолицый, как и я, с тёмными кругами под глазами, в белой рубашке, он выглядел очень несчастным. И замкнутым. Такие люди обычно живут в себе и мало с кем общаются. У него также, как и у меня, была привычка зализывать свисающую на лоб чёлку назад. Глаза тусклые, серо-голубые. Когда он всматривался, они вспыхивали и как-то по-особенному светились. Такое мерцание я видел только в глазах Виолетты. Значит, он тоже человек с чистой душой… — Ну, как ты? — спросил он, и в его голосе я явственно услышал беспокойство. Чего он тревожится? Неужели он боится меня? Закрываю лицо. Только не это. Хочешь поговорить с человеком, который внешне похож на тебя — разве что волосы светлые и глаза другого цвета — и чьи мысли тоже прыгают по стенам и вовлекают в своё влияние окружающих, а он начинает бояться тебя! Бояться, как действительно сумасшедшего. Но на вопрос следовало ответить. Отнимаю руки от лица и неуверенно качаю головой. — Серьёзно, всё хорошо? Мне казалось, ты чуть в обморок не упал. Я удивлённо смотрел на него. Я перепутал его мысли? Или я неправильно их истолковал? Спрашивал он всё с той же плохо скрываемой тревогой, но теперь с каким-то нажимом и даже уверенностью. — Да, правда всё хорошо. Спасибо за воду. Я… У меня такое бывает. Но он, казалось, уже не слушал меня. Вся жалость исчезла с его лица, и он сосредоточенно смотрел куда-то вдаль за моим затылком. — Давно ты здесь? — вдруг спросил он. — Я тебя здесь ни разу не видел. — Почти месяц. Мне запрещали выходить из палаты. Он понимающе закивал: «Как же это мне знакомо!» — Мартин, — он протянул мне руку. Я улыбнулся и представился. Вкус сигареты полностью перестал мучить мой рот. Я вздохнул и осознал, какая свобода витает в воздухе. Моя свобода. Я не заперт в комнате. Я снова могу жить, ходить по коридорам. Знакомиться с людьми. Хотя люди здесь — не лучшие, с кем можно знакомиться, но вот, к примеру, Мартин… Он поймал свои мысли. Понял, что я умею их слушать. Затем уставился на меня. В буквальном смысле уставился. Просто вперился взглядом, как будто вечность не видел людей. Я понял, что он изучает меня. Пытается понять, такой ли я, как эти, что в белых халатах. Нет, я не такой. Слышишь, Мартин? Он довольно улыбается. — На самом деле, Мартин — это мой mom de plume*. Но не спрашивай, как меня зовут, — тут же сказал он, не успел я и рта раскрыть. — Я так привык к Мартину, что уже и не помню, как зовут меня. Четыре четыре один. Вот только то, что я знаю. Номер, под которым я здесь. Навечно здесь. Улыбка сползла с моего лица. — Как навечно? — спросил я его. — Ты, что же, совсем не веришь, что… — слова застряли на языке. И правда. Во что ему верить? Отсюда не уходят. А если и уходят, то с совершенно другим мировоззрением. Точнее, совсем другим человеком. Как все в белых халатах. Просто рубашки меняют на халаты. Вот только как это меняет всех… — Да, ты прав, — пробормотал я. — Никому отсюда не выбраться. Мартин перестал рассматривать потолок и с любопытством посмотрел на меня. — Но только не тебе. У тебя есть шанс уйти отсюда. Я начал задыхаться. Что значит «уйти»? Да, я мечтаю о свободе, но не о такой! Не о том, что изменюсь и стану другим, поменяю свои убеждения и мысли и буду вести себя как все. Да и думать как все. Мартин же явно был рад тому, что смог ошеломить меня. Скрестив руки и развалившись на стуле, он с улыбкой наблюдал за моей реакцией. — Не хочешь поесть? Мы вот уже полчаса сидим в столовой, и ты только и делаешь, что пьёшь воду. Принести тебе… Несмотря на всю его любезность и спокойствие, я всё никак не мог угасить свой пыл. — Давай я тебе дам свою тарелку, а себе возьму другое. — Вот значит как, да? — неожиданно громко для себя спросил я. — Ты полагаешь, у меня нет выбора? — Эй-эй, я так не говорил… — Значит, я стану как все, как только выберусь отсюда, а ты, оставшись здесь, так и будешь сидеть с довольным видом и всем говорить о том, что вот-де был у меня такой знакомый… — Подожди! Ты не так понял! Ты вообще не в ту сторону кло… Он снова не успел договорить. Я резко поднялся из-за стола. Чувства смешались во мне. Забавно было смотреть, как жмётся в клубок бедный Мартин, и в то же время злость охватывала меня со всех сторон. Даже мысли от испуга разбежались врассыпную. Быстрым шагом я вышел из столовой и почти бегом направился в свою палату. Лавель, к моему удивлению, сидела на моей кровати и, искрясь в дневных солнечных лучах, что-то торопливо записывала. Она подняла голову и улыбнулась мне. Успокоение вздохом пробежало по мне, словно мурашки по коже. Я был ещё немного рассержен, но уже не так, как минуту назад. — Всё хорошо? Я сел рядом с ней, тупо смотря в пол. — Лавель, — она взглянула на меня. Я чувствовал это. — Я больше никогда не выйду в коридор.