17 лет шизофрении

День за днём проходили как раньше. Снова я боялся ложиться спать, снова Лавель читала свои записи и стихи, много разговаривала со мной, была непринуждённой и весёлой. У меня же всё значительно изменилось. Коридор стал для меня чем-то наружным, отходящим от моего маленького мирка. Я выбегал туда раз в день, брал еду в столовой и стремглав бежал назад. Мы делили это на двоих, но совсем не голодали во всё остальное время. Только лишь слегка поддерживали жизнь в себе. Мы сидели на кровати. Был уже поздний день, почти вечер. Я писал в свой дневник, Лавель сидела рядом, подогнув под себя колени. Я поднял голову. Тёмные волосы полностью закрывали её лицо. Что о её способностях, то я удивлялся не только тому, что она умеет читать в темноте, но и тому, что, когда сидит передо мной вот так, может даже через свои густые тёмные волосы видеть меня и смотреть мои мысли. — Ты стал каким-то хмурым, — раздался в тишине её лиственный шёпот. — После того… случая. Когда ты впервые выходил в коридор. Сказать ей? Это первый раз, когда она заговорила об этом. Может, да, тот разговор с Мартином меня немного и изменил. В конце концов я отложил дневник. Решился. — Я встретил одного человека. Лавель слушала внимательно, но немного напряжённо. Видимо, она не ожидала, что я всё же расскажу ей об этом. — Мы немного разговорились, но совсем недолго. В общем… В общем, этот человек, толком не зная меня, уверен, что у меня есть шанс выйти отсюда. А ты сама понимаешь, что будет, если я покину эту… — я не закончил мысль, но Лавель слушать дальше и не требовалось. — Я думаю, он прав, — осторожно сказала она. — Но… — быстро продолжила она, чтобы я не успел ничего возразить. — Это правдоподобно, но маловероятно. Только если ты сам по-настоящему этого захочешь. Нет, я думаю, ты останешься собой. И всё же её что-то тревожило. Но пора было уже ложиться спать, и Лавель попихала в меня новую порцию таблеток, из-за которых я уснул, как никогда не видевший снов человек, а наутро уже ничего не помнил из нашего разговора. Это было хорошее утро, и ничего не должно было нарушить этого спокойствия. С Лавель мы порешили сразу же, что будем только лишь ужинать сегодня, и всё утро я с улыбкой слушал, как она читает стихи. От таблеток стало лучше. Вчерашняя хмурость прошла, и я уже не помнил, чем она была вызвана.

А у меня в душе пустота,

Ведь душа моя — звёздное небо, —

закончила она, и я, как всегда в таких случаях, восхищённо захлопал. Стихи Лавель трогали за душу. Я не знаю даже, что в них было такого особенного, ведь даже слова в них были обыкновенными. До и после Ренно я стихи не любил. И всегда думал, что поэзия — не для меня. Ну, не понимаю я стихов. Вот фильмы — совсем другое. В фильмах не надо ни о чём думать. Режиссёры всё обдумали до тебя. Ты только смотришь на героев, которые уже придуманы и экранизированы, зарисовки, пейзажи, которые в книге пришлось бы долго придумывать и внимать описаниям. Я не читаю книги. Что уж говорить о стихах… Но стихи Лавель мне определённо нравились. Они уносили меня… Хотя я и не знал толком, куда. Просто погружали в какую-то полупрозрачную муть бытия, и, мне казалось, я понимал больше в этой жизни. Такое ощущение приходит после яркого и красочного сна, а потом, когда звенит будильник, тебя вынимают, вытаскивают из этого мира, и через минуту раннее реалистичный сон кажется тебе теперь всего лишь лёгкой дымкой, причём мало ощутимой. И мне так хотелось унести понимание с собой, когда я возвращался из стихов Лавель в реальность, но, как ни старался, я не мог. А Лавель продолжала легко расхаживать по комнате и с воодушевлением читать. Мне казалось, её босые ноги даже не касаются пола. И мои мысли вязались с её. Трудно было отличить мои от её. Я так сильно погружался в её идеи, что уже считал их своими, сам додумывал их и поражался их красноречивости и живости. В них не было никакой прямолинейности. Они могли обрываться, но снова вязались друг с другом потом. Тоненькие нити мыслей в них могли разветвляться и рушиться. Я встрепенулся как лист, чуть не упав с кровати. За окном искрилось первыми, ещё совсем неясными звёздами светло-синее небо. Лавель понимающе посмотрела на меня. Я побежал за ужином. Ноги несли меня по коридору. Я знал, что столовая уже закрывается. К тому же, мысль, что я могу встретить Мартина, была мне ненавистна. Я весь как-то сжался от неё и зашагал ещё быстрее. Я торопливо взял поднос и понёсся с клокочущими на нём тарелками по коридору. Заветная дверь палаты была уже впереди. Мне оставались какие-то несколько шагов до неё! И тут мне дорогу преградил оклик знакомого голоса. Он преградил мне дорогу, как барьер. Я не мог сделать ни шагу — расстояние, отделявшее меня от двери, стало недосягаемым. Это была стена, мешавшая мне пройти. А вообще, я не был уверен, что звали меня. Может, мне только почудился голос Мартина? Но вот новый отклик. Я медленно развернулся, и руки в бессилии выпустили поднос. Тарелки со всем содержимым полетели на пол.