17 лет шизофрении

Я рассказал Лавель совсем немногое о том моём приключении, если его можно так назвать — да и то не всё. Я не говорил ей об упомянутом Мартином Посвящении, о странном моём новом прозвище. Её слегка расстроило, что я оставил нас без ужина, но я успокоил её, сказав, что отныне не боюсь коридора и еду буду приносить ежедневно, по расписанию. Кажется, её это немного обрадовало, а я вновь удивился тому, что она ни в какую не хочет выходить в коридор. Итак, я пришёл на завтрак в надежде увидеть Мартина и, к счастью, действительно застал его там. Я удивился, когда увидел его одного. Вчера он с таким воодушевлением знакомил меня со своей компанией, что, думалось мне, они не разлучаются никогда. Но истина была перед моими глазами — Мартин сидел один, но, вопреки своему одиночеству, совсем не выглядел расстроенным или скучающим. Но мне он всё же был рад. — Здравствуй, — произнёс он, и меня изумило то, что он так ко мне обратился. Я ограничился обычным приветствием. — Смотри, Форд, здесь бога успокаивают, — он кивнул на сцену, происходившую между людьми в белом и пациентом, хотя, я мог поклясться, до моего появления он только и делал, что наблюдал за стеной. — Не называй меня так, — огрызнулся я. — Прости, дружище, тебе следует привыкать. Если ты и правда пройдёшь Посвящение… — Что ещё за Посвящение? И какой я тебе друг? В первую встречу за ту твою выходку я тебя убить был готов! — Вот как? — впервые за всё время он взглянул на меня. Я вздрогнул. В его взгляде читалась искренняя печаль и сожаление. — Я не знал этого. Мне снова стало не по себе, но теперь от мысли о том, что я ему в этом признался. Не следовало этого делать. — Ну… Я просто… Я был не в себе. Мне говорят, со мной такое случается. Я не знал, как и извиниться. Мартин продолжал смотреть на меня, а потом вдруг поднялся: «Пошли за мной». И я последовал за ним по коридорам. По мере того, чем дольше мы шли, тем стены становились всё более серыми, а света было всё меньше и меньше — сначала он просто мерцал под потолком, а потом и вовсе стал затухать. Мартин привёл меня в какую-то палату, слабо освещённую, в которой не было ни кроватей, ни тумбочек — ничего так хорошо мне знакомого. Только два стула посередине комнаты. Он сел на один из них и жестом указал присаживаться на другой. — Я был с тобой не до конца честен, — произнёс он, смотря на меня. Это было непривычно. Сколько я знаю Мартина, он никогда в разговоре не смотрит на собеседника. Я даже думал, это его фишка — рассматривать стены, пока собеседник с упоением и жаром говорит с тобой. Я старался не отводить глаз, как бы трудно это ни было. За всё время разговора я досконально изучил его зрачок, всю радужку — от начала и до конца, заметил, как, в зависимости от его чувств, меняется оттенок цвета его глаз, и зрачок то увеличивается, то сужается. Что-то влекло меня смотреть чётко в глаза, а не просто на Мартина, и я понимал, что мой приятель манипулирует мною. — Я представил тебе своих друзей, хотя они мне совсем не друзья. Я не должен был злить тебя, даже если впоследствии хотел познакомиться поближе, — он то тараторил, то говорил ясно и чётко, выделяя каждое слово. — Я называл тебя другим именем, несмотря на то, что ты не давал согласия на это. Я хотел, чтобы ты прошёл Посвящение, несмотря на то, что это может быть опасно для тебя. И я всё ещё считаю, что ты можешь сделать это. Он даже ни на секунду не остановился, и было впечатление, что он хотел мне высказать всё это несколько лет и всё это время копил слова в себе. — Я хотел поступить с тобой как со всеми остальными. Как это жестоко… как… жестоко… Список его недостатков продолжал сыпаться мне в уши и глаза, и вскоре я совсем уже запутался. Это и вправду был какой-то гипноз. Если бы Мартин сказал в тот момент: «Выпрыгни из окна», я бы, не задумываясь, сделал это. — …С самого первого нашего знакомства я держу тебя при себе, как какую-то собаку. Я не думаю, что ты заслуживаешь этого. «Господи, — думал я. — Только бы он поскорее прекратил свою тираду и выпустил меня». — …Даже сейчас я не даю тебе никакой свободы. Я боялся пошевелиться или что-либо сказать. Он на некоторое время тоже замолчал. — Но при этом при всём я не могу посвятить тебя в наши тайны, — сказал он, и я понял, что это была конечная фраза его монолога. Теперь он с нетерпением ждал моего ответа. — Мартин… — Прости, Форд, я не могу ответить ни на один твой вопрос. До меня медленно дошло, что я всё-таки могу владеть собой, и я поднялся. Зрительный наш разговор кончился. Я встал, развернулся и вышел. Кроме молчания я ничего не мог ему ответить.