17 лет шизофрении

Через неделю прибежал с новым списком низкий Джек, и я получил право поставить, наконец, свою подпись. Я так и не заговорил с Мартином. Ни разу. Хотя и не хотел ничем его обидеть. Он не смотрел на меня, не говорил со мной. Просмотр кино намечался на пятницу. А это был вторник. Я, Нил, Рик и Норман шли по коридору. Минуту назад я спросил у них, какие фильмы будут на сеансе. — К каким у тебя душа лежит, — ответил Нил. — Ох, Форд, это будет незабываемо! Сердце у меня забилось чаще. Я возлагал на предстоящую пятницу большие надежды. Вдруг мимо нас пробежал Джек. Точнее, не мимо нас. Он так спешил, что чуть не запутался в наших ногах. Чтобы он не упал, я слегка наклонился и схватил его за плечи. — Джек, куда ты так спешишь? Позади меня остановились Нил, Норман и Рик. Джек выглядел загнанным. Волосы растрёпаны, пульс на руке быстрый и частый. Он стёр выступивший на лбу пот и тяжело вздохнул. — Это поручение Мартина, — произнёс он. — Прости, Форд, мне правда… — Джек, сколько тебе лет? Он изумился, но всё же ответил. — Одиннадцать. Я отпустил его, но Джек уже не собирался убегать. Ему было интересно узнать, что дальше я хочу сказать и предпринять. — Ужас, — я обернулся к не менее удивлённым ребятам, стоявшим в стороне. — Загоняли бедного парня. Куда тебе? А вдруг он не ответит? А я просто хочу отомстить Мартину за его несговорчивость и самонадеянность. — Прости, Форд, мне… нельзя… Я должен идти. Но под моим взглядом он сдался. — В чулан, за посудомоечным средством. — Прекрасно! — выкрикнул я, не дав ему договорить. — Иди своей дорогой, Джек, я всё сделаю. И, не дождавшись его ответа, я помчался в чулан. Его я нашёл очень быстро, без особого труда. Как только я вошёл, темнота сразу же поглотила меня. Свет я так и не нашёл, сколько ни обдирал руку об шершавую (держу пари, белую) стену. Зато раз семь наткнулся на мётлы и чуть не свалился. Средство пришлось искать на ощупь. Это не то чтобы было очень трудно — это было адски сложно. Мне помогала лишь приоткрытая дверь — да и то свет оттуда поступал слабый из-за сломанных ламп. Но я всё равно продолжал поиски. Вдруг я услышал шаги и поскрипывание двери. Свет пополз по стенам и потолку, я тут же уединился в углу со средством в обнимку. Кто-то вошёл. Я слышал его дыхание, неуверенные шаги, шорох ощупью пробиравшейся по стене руки. Я собрался с духом, надеясь, что мой голос уже достаточно окреп. — Кто здесь? — Ты, Форд? — человек повернулся в мою сторону. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — А ты, Мартин? — Я посылал сюда Джека. — А пришёл я. Я вытащил из кармана зажигалку. Как не вовремя я о ней вспомнил — когда уже ободрал все руки. Она ведь там была всегда — на случай, если я вдруг опять приучусь курить. Бледный Мартин со своими голубыми глазами смотрел на меня. — Какой ты дерзкий, — оскалился он. Я прекрасно осознавал его превосходство над собой. Мало того, что наш главарь, так он ещё и на голову выше меня. Но что за все выходки он до сих пор со мной ничего не сделал, предоставляло мне возможность так вести себя с ним. Я слишком горд, по сути. Я спорил с ним, но спорил, не обижая и не оскорбляя — или так, что оскорбления были только слабым намёком. Я смотрел на него с высокомерием и вызовом, пока не говорил с ним ни слова, уподобляясь ему, игнорируя и не замечая. Я ощущал, что восхищаю его, и это сближало меня с ним, ведь и он порой восхищал меня. Мы не говорили так уж долго. За всё последнее время этот наш разговор — первый. — Какой есть. Уж извини. Он выругался и взглянул на дверь. — Я ничего тебе не сделаю за твой поступок, если ты сейчас же возьмёшь, что надо, и мы уйдём отсюда. — Отлично, — произнёс я и повертел у него перед лицом пластмассовой бутылочкой. — Идём. Я видел, как он вздохнул и взялся за ручку двери. Дёрнул. — Ну? — наконец спросил я. — Не открывается, — тихо произнёс он. И довольно спокойно. — Ты серьёзно? — я освободил руки и стал ему помогать. Дверь не поддавалась. Как бы мы ни кричали, ни стучали, ни дёргали, не было ответа. Мартин опустился по стене. Небось, всю спину себе исцарапал. Я стоял рядом, скрестив руки. — Ты знаешь французский? — неожиданно спросил он. Я был в ступоре от этого вопроса. Однако почти сразу же сориентировался и ответил: — Да… Немного. Совсем чуть-чуть. Понимаю несколько слов. Он улыбнулся. Улыбнулся, чёрт возьми! — То-то ты там спорить начал. Я же говорил на французском почти всё время… — Мне правда не так уж нравится Мартин Иден. — Именно у него я всему научился, — продолжал Мартин. — Ну, ты понимаешь. Имя его взял. Хотя книги я не люблю, я только смотрю фильмы. И что же, мне совсем ничего не будет за мою наглость? Он смотрел на меня во все глаза своими большими зрачками. С явным любопытством поедал меня взглядом — наверное, ждёт от меня чего-то. — Я тоже не читаю книги. Всего одну… Но у меня нет её, к сожалению. По моей же вине… «В приступе ярости. Ты знаешь, Мартин, у меня такое случается. Ты видел меня таким». Наверное, он понял по моему взгляду, что не стоит об этом спрашивать. — А насчёт фильмов? Ты пойдёшь на сеанс в пятницу? — Да, — отозвался я, чувствуя нахлынувший ниоткуда жар. — Хочу. Очень хочу. Только я так и не понял, что мы будем смотреть. — Что только ты захочешь, Кевин, — загадочно и, кажется, немного устало ответил он, и я вздрогнул от упоминания собственного имени, от которого уже почти отвык. — Все это говорят. — Потому что это так и есть. Это… субъективный показ. Ты увидишь то, к чему лежит твоя душа. — Ты точно хочешь идти? — спросил он после короткого молчания. Я кивнул. Мне показалось, что он вздохнул. — Не имею права тебе не разрешать, — почти неслышно произнёс он. — Но ты всё же подумай ещё. Твоё право выбора. Решать тебе. — Почему ты так об этом говоришь? В этом же нет ничего плохого, это же всего лишь фильмы! — Неважно, — прервал он меня. — Что ты делаешь? — Ловлю твои мысли. Они собрались на потолке и мешают думать. — Как странно, — сказал Мартин, и в его глазах заплясали огоньки любопытства. — Как стены? Всё ещё боишься их? — Уже успел многого натерпеться. — Да уж. Здешние стены это могут. Теперь тебя это не беспокоит? — Совсем немного. Помогла здешняя еда. Сначала я бунтовал, но потом одна… моя подруга посоветовала мне её есть. — Странная у тебя подруга. Подталкивает тебя на самоубийство. Мартин улыбнулся. Я сжал кулаки, приготовив их для того, чтобы сказать ему, что Лавель — хорошая девушка и никогда не пожелает мне зла, а таблетки, которые я ем вместе с едой, нисколько не повредят мне, а только залечат ноющую в моей душе рану безысходности и равнодушия, но его смех заставил меня остановиться. — Брось, Форд, это же глупо! Он же видит меня насквозь, чёрт его возьми. Я ждал, пока он успокоится. Наконец он снова стал спрашивать. — А до этого… До того, как ты попал сюда. Что было? Как ты вообще здесь оказался? И я стал рассказывать. Про свою жизнь, дневник, друзей, Виолетту, как в один момент все бросили меня; про свои десять лет, про неприятие общества, про, наконец, заточение сюда. Мне было совсем не стыдно всё это ему говорить. Он слушал внимательно, не перебивая, не спрашивая ничего, и, как только я закончил на том, что «вот, теперь я здесь, с тобой», наступила тишина. Мартин смотрел на потолок (я подозревал, он пытался найти там мои мысли) и, казалось, даже не слушал моей истории. Мы оба молчали. Неожиданно луч слабого света пробежал по мне, а затем и по сидящему на полу Мартину. Мы обернулись. Кто-то вошёл в чулан. Это была уборщица. Не успела она открыть рот, как мы с улыбками на лицах стремглав выбежали оттуда. В конце коридора мы остановились, запыхавшись от бега. — Получается, она всё это время была открыта. Дверь. — Да. Наверное, ты сильно ею хлопнул. А как уборщица на нас посмотрела! Мы переглянулись и засмеялись. — А ты хоть взял то, зачем пошёл? И тут я обнаружил, что и вправду оставил обещанное принести за Джека в чулане. И мы снова разразились весёлым смехом. Я чувствовал, что стал ближе к Мартину. Много ближе, чем я мог себе представить ещё утром. Не ошибаюсь ли я на этот раз? Мы шли и говорили обо всём на свете — перечислять очень долго, проще перечислить, о чём мы не говорили. И я надеялся, что на сей раз Мартин не отдалится от меня.

***

Мы сидели в моей палате и говорили. В ту неделю Мартин уже не раз был здесь, и многое было ему знакомо. Он положил себе на ноги «Люди ветра» и, устроившись на кровати Лавель, читал. Мой взгляд вдруг упал на него. Свои всегда нечесаные волосы он собрал, и теперь они смотрелись даже как причёска. Глаза были направлены в книгу — таковой сосредоточенный, вдумчивый взгляд. Как интересно… А я-то и правда поверил, что Мартин сторонится книг. Мы ждали фильма, который должен был состояться вот-вот. Но решили ждать не в зале, а в моей палате. Это был второй раз за ту неделю, когда мы оставались с Мартином один на один. Только теперь мы не разговаривали. — Форд, — вдруг нарушил тишину Мартин. Какая жалость! Я только смог загнать свои мысли в угол, а теперь они, напуганные его голосом, снова заметались и бросились врассыпную. — Ты уверен, что хочешь идти? Да что он заладил? Я же ему объяснил всё! — Да, Мартин. И я не откажусь. Только тогда я заметил, что он отложил Ренно и с нескрываемым изумлением и даже каким-то удовольствием смотрит на меня. — Стойкий ты, я смотрю. Такое упорство в таком… деле. От меня не скрылась его улыбка. Да что происходит? Фильм как фильм. Может, они что-то плохое покажут? Да тогда и в этом никаких проблем — сколько всего я уже видел… — Нет, Форд, только не обижайся. — Не на что обижаться, Мартин. — И да, — произнёс он, вставая с постели, — зови меня Мартом, если хочешь. Нам пора. Всю дорогу до зала я думал, вправду ли он разрешил мне звать его Мартом или это случайно вылетело у него. Такое ведь и у меня бывает — не успеешь обдумать мысль, а она уже вылетает из твоего рта. Но я не стал спрашивать. Нас ждал фильм, а меня всё ещё жгло любопытство, какой всё-таки фильм приготовили ребята. Это был довольно большой зал — и правда кинотеатр. Все расселись по местам, я сел рядом с Мартином. Среди всех я, к своему удивлению, не заметил Стена. Его так и нет. Когда находишься в компании, не всегда замечаешь отсутствие одного человека. Что меня ещё больше удивило — отсутствие белого экрана. А где они показывать фильм собираются? Даже нет никаких намёков на прожектор! И тут по залу разнёсся странный запах. То ли что-то жгли, то ли что-то ещё, неясное мне. Я видел, как какой-то незнакомый мне юноша проходит мимо рядов, останавливается возле каждого человека и что-то ему даёт. — Что происходит? — спросил я Мартина. — Начинается показ, — прошептал он и уже более серьёзным тоном спросил: — Уверен? Да уверен я. Только что это за запах и что все эти люди делают? Наконец парень подошёл к нам. — Давайте я, — обратился Мартин к нему. — Он у нас новенький. И он подал мне какую-то штуку. Я всё ещё не мог определить её запаха. Но, следуя примеру Марта, взял её. — Затягивайся, друг, — воскликнул он. Друг?.. Не успел я собраться с мыслями, как манящий запах проник мне в рот, глотку, лёгкие, пробежал по всему телу и остановился в ногах. Сначала я закашлялся, подавившись непривычно-жгучим дымом. Это не сигарета, нет. Это пожёстче будет. Всё вокруг слилось у меня воедино. Начало мутить. И вдруг я услышал какую-то музыку. Перед моими глазами, собираясь по крупицам в ясные точки, возникал фильм. Фильм! Ни с чем не спутаешь это начало, музыку! Я тут же уяснил для себя, что не смотрел его. Приятное чувство дрожью пробежало по моему телу. Я смотрел. Мне хотелось только так полулежать в кресле, ничего не осознавая. Ни одной мысли не было в голове. Если бы у меня спросили в тот момент: «Как ты?», я бы ответил с улыбкой: «Мне хорошо». Я не врал бы. Это так и было. Каждая частичка моего тела чувствовала себя хорошо, сердце разносило кровь по организму в нескончаемом отзвуке «хорошо, хорошо, хорошо». Все заботы, какие только были у меня, точно улетучились. Я просто сосредоточился на фильме. Но фильм меня ужаснул. Из него меня вывели не финальные титры, а бегущая по всему моему телу дрожь. Я бился в лихорадке и не сразу это осознал. Где-то среди точек я разглядел Мартина и тут же бросился к нему. Я ощутил, как его руки (в тот момент они казались мне самыми тёплыми руками на свете) подхватили меня, и, так крепко держа, он куда-то увёл меня. Через минут двадцать, как мне показалось, что-то мягкое коснулось моей спины. Чувства (сработали только они, никакого разума) подсказывали мне, что это кровать. Да, точно, она… Но я не хотел спать. Какой-то прилив нежности охватил меня. — Март… — произнёс я, и мой голос отдался где-то эхом от стен к потолку. Также, от стен к потолку, я услышал его ответ. — Ты… самый…луч… — попытался я встать, но тут же рухнул обратно. Мои лепетания прекратились. Всё было как в тумане. И в этой непроглядности я слышал только голос Мартина — как свет в темноте. Он не только успокаивал меня, но и придавал сил. ВЫПИСКИ ИЗ ДНЕВНИКА ЛАВЕЛЬ: «Ты мне скажешь, что звёзды мертвы, Что они не живут и не дышат, И не бьются хвостами по крышам Под суровые стоны зимы. Ты мне скажешь, что не было дня, Что он, белый, раскрашенный снегом, Разлетелся под времени бегом, Как когда-то в Питере я. Ты мне скажешь, что нету меня, Что жить так, может быть, невозможно: Слишком больно, неосторожно Улетая в ночные края. Тебя нет. И меня нету тоже, Наши судьбы всего лишь похожи — Оба мы под земли синей кожей. Ты не веришь? А я верю, может…" «Я спросил ещё тогда, что такое Питер. Она сказала, есть такой город. Её мечты». Я проснулся посреди ночи, но не вскрикнул. Резко поднялся, и от этого заболела голова. Дёрнулся — и увидел Марта. Его глаза горели в темноте, как у кота. Похоже, он не спал и просто сидел у моей постели. — Мартин? — Да, — тут же откликнулся он. — Давно ты здесь? — Это неважно, Форд, — тихо произнёс он. И мы перешли на шёпот. — Лучше скажи, как ты сейчас себя чувствуешь. — Я серьёзно болен. — Форд?.. — Ты, Март, дело другое. У тебя есть здоровье и многое, ради чего стоит жить. Надо покрепче привязать тебя к жизни. — Это уж совсем никуда не годится. Я же серьёзно волновался за тебя, — прошептал он. Затем он помолчал минуту. — А ты здесь цитаты шутки ради разводишь. — Прости, Март. Он тяжело вздохнул. — Раньше у меня был друг. Да, пожалуй, среди всех в этом кинокружке я одного его мог назвать другом. Другом? Это как-то совсем не похоже на Мартина. — Потом он прошёл Посвящение. Нас тогда было не так уж много, и все были неописуемо рады новому человеку в компании. Он, так же, как и ты, готовился к первому фильму. Только он оказался для него последним. Он опустил глаза. Наверное, смотрит в пол, решил я. — Значит, он был… Как выразились ребята — твоим любимцем? — Да. И я привязался к нему так же, как к тебе. Почти с первого взгляда, но… — он вновь опустил глаза куда-то в тёмную бездну. — То, что я чувствую к тебе, у меня впервые. Я вообще впервые такое чувствую. Я приподнялся на кровати. Подушка мешала мне это сделать, и я, проигнорировав её, коснулся спиной холодной жёсткой кровати. Что это значит? Меня охватил какой-то странный и непонятный мне до сего момента пыл. Это… Это не сравнить ни с чем. Сердце стучало, мне вдруг захотелось пить, я смотрел в глаза Мартину и не мог оторвать взгляда. — Ты мой друг, — буквально выдохнул я из себя. — Друг, Март. Очень хороший. — Друг? — мне показалось, он улыбнулся. В ночи улыбок не разглядишь. Зато его волнение я хорошо ощутил. — Да… Наверное, ты прав. Это дружба. Я стал часто дышать. Уже даже через рот, хотя заметил я это не сразу. — А что насчёт фильма? — сменил он тему. Я чувствовал себя виноватым за то, что из-за меня ему пришлось менять её. — Ты понял, почему я дал тебе новое имя? Картинки фильма и обкуренный я промелькнули у меня в голове за секунду. — Да, — ответил я. — Да, — уже с нервной ноткой в голосе, — это было отвратительно. Мой тёзка изуродовал свою младшую сестру, а потом убил её и своего отца. — Да уж, — раздался шёпот Мартина. — Было бы неловко после этого называть тебя без nom de plume*. Я кивнул. И мы оба вдруг рассмеялись. Я взглянул на Мартина. Он смеялся так искренне и беззаботно! Потом мы снова замолчали, лишь иногда обмениваясь такими фразами: — Форд? — Мартин? — Форд? — Мартин?.. — Форд… — Мартин… Я взглянул в угол Лавель. Темнота. И ничего не разглядеть. А с другой стороны — Мартин. У моей постели. Мы уже около двух часов разговариваем, а утро так и не наступило. — Мартин… — Форд? — Если я умру, то знай, я отдаю тебе свой дневник и Ренно. — Не говори глупостей, Форд, — и чуть тише: — Мне очень приятно. Я улыбнулся. И ощутил, что он тоже. На меня так никогда никто не смотрел. А в темноте и тишине такие вещи более всего ощутимы. Он буквально поедал меня взглядом, ловил каждый мой вдох, каждую секунду моего движения, всё моё существо и разум вместе с ним. И я позволял ему всё это делать. Мартин же продолжал жадно наблюдать и молчать. — Мартин? — Форд?.. — Ты мне всё расскажешь? — Что только ты пожелаешь услышать. — А если так: ты обо всём мне расскажешь? На долю секунды он задумался и наконец ответил, что расскажет. — Где Стен? Я уже не в первый раз не вижу его с вами. Но в зале на сеансе я убедился в том, что его действительно с вами нет. — Он уехал. Но по его голосу я понял, что никуда Стен не уезжал. — Ты будешь честен со мной? — Буду. — Ты мне врёшь? — Вру. Это всё ведь просто jeu**, Форд. И вновь молчание. Но главное, что я знал и что меня радовало — это то, что он не относится сейчас ко мне как раньше. Не делает вид, что не замечает. Может говорить обо всём. Честен со мной, как никогда. Я решил, что если заработаю ещё пятен под глазами, стану ещё бледнее, и меня одолеет слабость, я умру, зная, что в последние минуты моей жизни Мартин сидел у моей кровати и сокрушённо раскаивался в том, что всё время относился ко мне как к вещи. Я попросил его почитать мне стихи Лавель, которые я выписал к себе в дневник. У Лавель, конечно, голос был тоньше, зато Мартин словно проникал в её стихи всем своим существом. Он сливался с их строками и рифмами, порой улыбаясь губами и лучистыми, горящими в темноте глазами. — Март…. — Форд..? — Ты похож на Мартина Идена. Боль в голове. Его смех. — А ты Бриссенден? Ещё пульсирующий удар в висок. — А я Бриссенден, — выдавливаю улыбку на губах и молюсь про себя, что Мартин заметит её. — Мне хочется спать. Ложь. У меня только голова разрывается на части. Я в норме. Чья-то холодная рука тронула мою правую. Неясные бормотания Мартина. Боль в голове. — … так привязан к тебе… Я почти ничего не слышу. Мой разум уходит от меня, и я слышу это. Гулкие шаги. Не отпускаю его руки. —… но если привязываешься, надо уметь отпускать. Я раскрыл рот. Я хотел попросить Мартина убить меня. Пускай бы даже ядом или сильным снотворным. Мне не важно. Что-то происходило в тот момент, но я не понимал, что. И разум, разум… Руки немеют, но я изо всех сил сохраняю во всём теле кровообращение, чтобы только чувствовать руку друга. Я не могу вымолвить ни слова. Я хочу слушать Мартина, но не могу. Похоже не оглушение. — Прости, Форд, — шепчет быстро тот и что-то суёт мне в рот. Отлично. Я умру. Он понял меня! Я усну и не проснусь. Боль в голове. Я напишу в дневник, что он был моим лучшим другом. — Мартин… — Кевин. Удар в висок. Я сам не разбираю своих слов. Кажется, я сказал, что он — мой лучший друг. Он кивает, улыбается. Его глаза отчего-то красные, точно он несколько ночей не спал или долго плакал. Он командует: «Глотай!», и я глотаю. Это был приказ. Его приказ. Главы киноклуба. Его лицо мелькает точками у меня перед глазами и расплывается. Лавель. Виолетта. Ник. Эрик. ВЫПИСКИ ИЗ ДНЕВНИКА ЛАВЕЛЬ: «Если ты со мной —то живи, То дыши со мной воздухом свежим, То беги по моим следам снежным. Если ты со мной — то живи. Если ты со мной — говори, Разносись своей мыслью по комнате, Не давай умереть в немом холоде. Если ты со мной — говори. Если ты со мной — пой со мной, Ты не смейся, ты чувствуй дыхание, Я теряю самообладание… Если ты со мной —со мной пой. Если ты со мной — то дерзай! Да, давай убежим в одиночестве, Что болело у нас — то пророчество. Если ты со мной — то дерзай…»