17 лет шизофрении

Я не стал ложиться спать. Я сидел и смотрел, как под воздействием солнца тень, где всегда пребывала Лавель, прояснилась. Впервые в жизни стала различимой и заполненной солнцем. Я никогда там не был. Одинокая кровать, застеленная белым, прислонённая к белым стенам. И пустота. На прикроватной тумбочке — какие-то две книги. Одна — тонкая, другая — толстенная, словно сложенные вместе несколько томов. И тишина. Тонкая тетрадка — её дневник. Записи, стихи, пометки. Вроде бы все эти девичьи штучки, но, с другой стороны, совершенно ничего похожего на них. А рядом — книга. В прекрасной обложке. Такое ощущение, что её ни разу и не открывали. Рассматриваю. Изумляюсь. Шок по всему телу электричеством. Это же Ренно… И глухое молчание. Всё это время Лавель читала «Люди ветра» и мне ни слова не сказала. Ну, нет, она же и не знала, что я тоже читал его. Нет, не знала. Но могла и поделиться. Но нет, я нисколько не зол на неё. И то, что она растворилась… Что я без неё? Кто же я без неё? Здесь она мне заменяла Виолетту. Да, Лавель как Виолетта, но только созданная для этого места. Только для этого места. А Виолетта — нет. И это радостно. Солнце уже вовсю пекло в комнате. Я прижал обе книги к себе. Это всё, что у меня от неё осталось. ВЫПИСКИ ИЗ ДНЕВНИКА ЛАВЕЛЬ: «Мой рухнул мир. Тишина и пустота. Молчание глухое, но иное. Мой рухнул мир. Тебе я не нужна. А я дышала лишь одним тобою. Нет счастья мне… Раскаянье, прости. Я знаю, что там ждёт тебя другая. Но грустно мне — От кожи до костей. Уж лучше смерть, чем жизнь в тени такая». И тут меня осенило. Точнее, просто пришла мысль, что я не один. Не до конца один! Здесь, где иногда ещё мучают кошмары и имеются коридоры, в которых трудно дышать, у меня есть ещё родственные души. Время располагало. Я побежал в столовую. Правда, я боялся, что Мартин, увидев меня, вспомнит вчерашний разговор и даже не заговорит со мной, но я ошибался. Сначала он только лишь смотрел в стену и ничего не говорил. И вдруг он перевёл взгляд на меня. — Доброе утро, — с улыбкой произнёс он. — Ты как себя чувствуешь? Я ответил. На душе было тепло и хорошо, хотя всего четыре часа назад я навсегда потерял Лавель, а шесть часов назад чувствовал себя заколовшимся. Но сейчас всё хорошо. Боль утихла. Если это, конечно, вообще была боль. Мы всё говорили и говорили. Мартин был со мной радушен, а такого никогда ещё не было. Значит, это помогло. То, что я прошёл это «Посвящение» что-то значит для него? Мы вместе вышли из столовой. В лице Мартина чувствовался пыл. Он распинался об одном фильме, который они смотрели вчера. О мальчике, который всё своё детство провёл в четырёх стенах, хотя у него вроде и было всё, о чём только можно мечтать. Мартин сравнивал себя с этим мальчиком. «У меня было всё и не было ничего, пока… — как парадоксально звучит, ты чувствуешь, Форд? — я не очутился здесь. Это место в той же мере испортило меня, в какой и изменило». Я открыл было рот, чтобы спросить его кое о чём. Мне очень хотелось узнать об этом совершенно непонятном мне юноше больше, спросить о его детстве, о чём-нибудь обыденном, как школа или встречи с бывшими друзьями. Меня колотила изнутри лёгкая зависть, что Мартин видит меня насквозь, а я о нём ничего не знаю. Но я не успел. Его компания встала у нас на пути. Я выдавил из себя улыбку, наблюдая, как Мартин пожимает всем и каждому руки. Когда я просил у него, где Рокки, потому что я не досчитался его, Мартин медленно обернулся ко мне и холодно произнёс: «Сейчас придёт». И так весь день. Я не мог сказать ему ни слова. Когда я отвёл Мартина в сторону и спросил, когда у них следующий показ фильмов и смогу ли я теперь на нём присутствовать, он долго смотрел куда-то сквозь мою спину и вдруг прокричал: «Гэтсби, дружище! Наконец-то ты вернулся! Как там, не закололи тебя? Отлично! Dans mon gros bon sens* подсказывает мне — если он ещё остался у меня — что тебе пора завязывать с алкоголем. Я тяжело вздохнул. И вздыхал за тот день ещё не раз — правда, не для привлечения внимания. Мы сидели чьей-то палате (кажется, Алекса) и занимались — каждый своим делом. Одна компания что-то обсуждала на каком-то неизвестном мне языке. Кроме родного, я ещё немного изучал французский, но это явно был не он. Другая компания составляла какой-то список. Среди них сидел Рокки, на лице у которого появились бледно-розовые шрамы, а их вчера не было. Однако мне так ничего об этом и не удалось узнать. Меня же больше всего интересовала та группа, где присутствовал сам главарь. Он читал какую-то лекцию. Специально для этого был поставлен постамент, за которым Мартин и стоял. До меня долетели только слова «нельзя», «свобода», «жестокость». Человек с таким лицом и с такими глазами только и создан, что для чтения лекций, восхитился я. Я чувствовал, что не вписываюсь никуда. Что если и уйду, никто даже не заметит этого. Я поднялся. Двинулся к раскрытой двери. До неё было всего несколько дюймов. — Форд! — раздался ледяной голос. Я даже вздрогнул. Это был приказ. Но никогда ещё Мартин ко мне так не обращался. От его взгляда мне стало ещё больше не по себе. — Куда ты собрался? — продолжал напирать он. Не успел я что-либо ответить, как он в одно мгновение очутился возле меня. — Ты помнишь уговор? — сквозь зубы, да ещё вполголоса, спросил он. — Никаких предательств. Я опустился на кровать. Разговоры в комнате продолжились. Я ощущал, что не могу ни встать, ни сдвинуться с места. — Vous me comprenez**, — вещал Мартин. Я подсел к людям «на лекции» и стал слушать. — Вы знаете — конечно, знаете — кто был такой Мартин Иден. Я горжусь, что ношу одно с ним имя. Это великий человек, который, inter alia***, сделал сам себя. — Oui****. Но Бриссенден был лучшим писателем, чем он, — отозвался я. Мартин замолк. Взглянул на меня. Все сидевшие и слушавшие тоже обернулись. «Что же ты делаешь? — сказал себе я. — Посмотри на Рокки, дурак». Однако я не остановился на своей мысли. Меня слушали. На меня смотрели. Меня замечали. Я читал Джека Лондона, потому прекрасно знал сюжет романа. — Нет, я, конечно, не говорю, что Иден из-за этого был плохим писателем. Он получил славу, много денег, к нему вернулась девушка. Ему всё это, пожалуй, было ненужно, но всё-таки. А Бриссенден! Его же просто-напросто разорвали, выдрали его произведение с корнем из литературы, раскритиковав так, как только могли. Да и, если заметите, хандрящая болезнь Мартина в конце чем-то напоминает болезнь Бриссендена перед тем, как он застрелился. — Бриссенден взял мысль для своей поэмы именно у Идена! — дрожащим голосом промолвил Мартин. — Ведь его «Эфемерида» написана под влиянием… — Но ты ведь не отрицаешь, что он был лучше? Мартин молчал. Все переводили взгляд с меня на него и обратно. — Да, ты прав, — произнёс наконец он. Толпа вспыхнула аплодисментами. Все, кто были в тот момент в других кружках, поднялись со своих мест, подошли ко мне и стали поздравлять с победой в споре и дружески хлопать по плечу. Я чувствовал, что краснею, но под взглядом Мартина снова сник. Он прошёл мимо, точно сквозь ликующую толпу, и на его губах я прочёл всего одно слово: amor-propre*****.